— Люк отворили, к ночи выветрится.
— То-то же. — Он поглядел на бочонок у переборки. — Своё?
— Своё.
— Ну и дурак, — сказал лекарь без всякой злости и вышел.
Я постоял среди мокрого хлорного духа, и настроение у меня было преотличное.
Он назвал меня дураком и ушёл. А это значило, что завтра я вымою здесь всё снова, и послезавтра тоже, и никто мне слова не скажет, покуда я буду говорить про испарения. Я собирался два года воевать с тем, о чём в этом веке никто не догадывался, и прикрытием мне стала ошибка, в которую тут верят все до единого.
Тетрадь я раскрыл поздно, когда Фёдоров уже спал.
Записал свой расход до копейки, а следом и то, что известь на борту — полпуда — стоит сухо у переборки. Записал про одышку Евграфа Саввича на ровной мостовой и желтизну кожи. Записал отдельной строкой, что на шлюпе будет ещё один человек Компании, и подчеркнул эту строку дважды.
Тут по трапу загрохотали сапоги, и в лазарет ввалился Прошка.
— Вашбродь! — Он держался за косяк и дышал так, что не мог договорить. — Там… с берега… прибыл!
— Кто прибыл?
— Дык подлекарь! — выпалил Прошка. — С сундучком, с бумагами. Скородумов Владимир, из морского госпиталя. Сказывает, в плавание с нами идёт, назначен.
Я медленно отложил перо.
Скородумов. Тот самый, кого Иван Иванович просил у капитана мне на замену. Тот, которого капитан не взял, потому что оставил меня. Это было сказано вслух — при лекаре, при больном и при Прошке, — и с того дня прошло всего ничего.
Место при лазарете одно.
Так отчего же он приехал?
Глава 8
Ответа мне никто не дал. И ночью я его так и не увидел. А наутро он сам пришёл в лазарет.
— Скородумов Владимир Гаврилович, — представился он с порога и поклонился ровно так, как кланяются равному. — Фельдшер четырнадцатого класса. Мне бы к вам, Андрей Ильич, за наукой. Где у вас тут что лежит, я ведь корабля не знаю вовсе.
Фельдшер. Вон оно как.
Чин у него мой — четырнадцатый класс, тут мы вровень. А вот дорога у нас разная. Экзамен я провалил, но пересдать могу, и тогда я лекарь. Он фельдшерской школы, и ему в лекари ходу нет.
И вот тут я понял, зачем Иван Иванович его просил.
Завалишин много раз упоминал, что хочет Скородумова взять на мою замену. Теперь это было ещё понятнее: Скородумов — фельдшер, значит, никогда не подсидит Завалишина и не станет спорить о методе как равный по образованию.
Я оглядел вошедшего.
Лет тридцати, роста среднего, сложен плотно. Руки я отметил первым делом: крупные, ногти стрижены коротко и чисто. На левой кисти от большого пальца к запястью шёл старый рубец, белый и широкий. Лицо обветренное. Держался он свободно и не суетился, как суетился бы всякий, приехавший отбивать чужое место.