— Хорошая бумага, — сказал я и вернул лист.

— Обыкновенная. — Скородумов сложил её и убрал. — Андрей Ильич, я ведь вижу, о чём вы думаете.

— И о чём же?

— О том, что нас двое, а место одно. — Он поглядел на меня прямо и спокойно. — Я про то же думаю со вчерашнего вечера. Только решать не нам, а начальству. А покуда решают, работать всё едино надобно. Так что вы мне лучше покажите, где у вас корпия.

Ответ был честный, и мне он понравился. Именно это меня и беспокоило.

Уже у двери, когда он потянулся за шапкой, я заметил одну вещь.

Рука. Та самая, со шрамом. Когда он брал шапку с гвоздя, пальцы у него прошли мимо и ухватили со второго раза, и мизинец при этом мелко дрожал.

Мелочь. Человек мог отлежать руку. Я бы и не отметил, но привык отмечать всё подряд.

Надо запомнить.

* * *

Ивана Ивановича я застал уже в шинели.

Он собирал бумаги со стола, складывал их в кожаную папку и делал это быстро, не глядя ни на меня, ни на Прошку.

— Уезжаете?

— На берег, — коротко сказал лекарь. — По делу.

Я подождал, что он скажет дальше. Продолжения не было.

— Надолго ли, Иван Иванович? Мне бы знать, ежели больные появятся.

— Не знаю. — Он щёлкнул застёжкой. — Может, к вечеру, может, завтра.

Он оглядел мой лазарет, задержался взглядом на бочонке с известью у переборки, поморщился и договорил уже у трапа.

— Лазарет оставляю на вас. Вы подлекарь, а Скородумов фельдшер. Так что отвечать вам.

Красиво сказано. Если что случится, виноват буду я один. А если обойдётся, то распоряжался всё равно он.

Шинель мелькнула в люке, и на палубе застучали сапоги.

Прошка вынырнул из-за занавески и посмотрел на меня.

— Уехал.

— Вижу. Часто он так?

— Дык. — Служитель поскрёб в затылке. — На неделе третий раз. И всё бумаги с собой берёт.

Третий раз на неделе. Ну что ж, у всякого свои дела на берегу. Особенно у того, кто дёргается при слове «записать».

* * *

К полудню задуло с запада.

Большой рейд, как я уже знал, лежал открытым, и ветру там было где разгуляться. Шлюп на якоре стало забирать боком, и по палубе пошла та мелкая злая качка, при которой ничего страшного не делается, зато работать неудобно решительно всем.

Наверху шла обтяжка такелажа. Люди Евдокимова разносили тали, где-то стучали по железу, и в этом стуке я услышал крик.

Кричали коротко, одним голосом, как кричат от неожиданной боли.

Наверх мы взлетели вдвоём, я и Скородумов, и почти одновременно.

Матрос сидел на палубе, зажимая правый глаз ладонью, и раскачивался. Двое держали его за плечи, а третий отнимал руку от лица, и вот это мне не понравилось сразу.

— Не тронь! — гаркнул я, ещё не добежав. — Руки убрал!