И увидел.

На роговице, чуть ниже и правее середины, я разглядел тёмную точку, и от неё в косом свете тянулась крохотная тень. А вокруг точки лежал тонкий мутноватый венчик.

Венчик этот я знал хорошо. Железо в глазу ржавеет быстро, и ободок вокруг него ясно мне говорил, что окалина въелась крепко.

В моё время её бы убрали за пять минут — с щелевой лампой, каплями и бором. Здесь у меня качка, свечка и ланцет для кровопускания. Значит, не сейчас. А сейчас — покой, повязку и ждать берега или штиля.

— Держите свечу. Теперь — веко.

Верхнее веко я вывернул, как положено, велев Исакову смотреть вниз. Отогнул край, завернул до самой складки и провёл взглядом по всей внутренней поверхности — от угла до угла.

Вторая была там.

Чёрная крупинка сидела в бороздке у самого верхнего края хряща, куда всякая дрянь и забивается; и с первого взгляда я её не разглядел бы вовсе.

— Вот она, ваша, — сказал я. — Владимир Гаврилович, снимайте. У вас рука вернее.

Он коротко взглянул на меня, свернул жгутик потоньше и снял крупинку с первого касания, чисто и мягко, не задев ничего вокруг.

Работа была хорошая. Я бы так не сумел, у меня нет его тысячи повторений.

— Полегчало? — спросил он матроса.

Исаков поморгал, помедлил и помотал головой.

— Легче, вашбродь, а всё едино сидит. Ровно песчинка под самым зрачком.

— Она и сидит, — сказал я. — Только вторая, и не под веком, а в самой роговице. Вот её мы трогать не станем.

Скородумов выпрямился.

— Как это не станем?

— А вот так. Она вошла неглубоко, вокруг неё уже ободок. Через день-два оболочка сама её вытолкнет с отёком. Они почти всегда выходят сами, ежели глаз держать в покое. А ежели полезем ланцетом на качающейся палубе, то дырка в оболочке останется навсегда, через неё пойдёт нагноение — и глаза не будет.

Соврал я наполовину. Ободок сам не уйдёт: его придётся снимать, и снимать чисто. Но не здесь и не сегодня.

— А ежели не выйдет?

— Тогда поглядим через два дня и станем думать при Иване Ивановиче. Он к тому времени воротится.

Он отошёл к переборке и потёр подбородок.

— Покой, стало быть, — сказал он. — А как вы его держать станете, покой этот?

— Повязкой. На оба глаза.

— На оба⁈

— На оба, — подтвердил я. — Глаза ходят вместе.Он здоровым поведёт — больной пойдёт следом, и всякий раз это будет проворачивать крупинку в оболочке. Один глаз завяжешь, толку не будет.

И вот тут он возразил мне по существу, и возражение было сильным.

— Андрей Ильич. — Скородумов заговорил тише и жёстче, — вы понимаете, что делаете? Мы через месяц без дня уходим. Всякие руки на счету, некомплект в тридцать душ, как мне Евдокимов сказал. А вы здорового мужика на два дня совсем выключаете. С завязанными глазами он не то что тали тянуть, он до гальюна сам не дойдёт. И спросят с нас, отчего у нас человек лежит, когда мог бы работать одним глазом.