— Занозили?

— Третьего дня, — сказал он сквозь зубы. — Тросом ободрал, а после под ноготь щепку загнал. Выковырял сам иглой.

— Иглу калили?

— Чего? — Он моргнул. — Нет.

— Вот оттого и нарывает.

За столом хмыкнули.

— Слыхал, Феопемпт? — Крупный офицер, сидевший ближе всех к окну, оторвался от книги и поглядел поверх страницы. — Иглу калить надобно. Век живи.

Этого лейтенанта я уже видел мельком на палубе, а вблизи разглядел впервые. Крупный, лет тридцати, с добродушным сонным лицом. Двигался он неохотно и говорил медленно.

— Муравьёв Матвей Иванович, — представился он, не вставая. — Режьте его, Вершинин, режьте. Он второй день ноет, а нам слушать.

— Я не ною! — вскинулся гардемарин.

— Ноешь, брат. Молча, но всем видно.

За столом смеялись легко и необидно, и мне сразу стало понятнее, как тут всё устроено.

— Резать буду, — сказал я. — Иначе оно само прорвётся ночью, и хуже. Больно будет коротко, ваше благородие. Терпеть придётся молча, тут дам полно.

Мальчишка вспыхнул. Дам не было ни одной, и он это понял через секунду, а секунды мне хватило.

Я разложил своё на краю стола. Ланцет, обмытый раствором. Корпия. Плошка. Свеча.

— Фёдор Петрович, свечу подержите.

— С радостью! — Мичман подскочил и встал так близко, что я его отодвинул локтем.

Пока я работал, за столом разговаривали.

— Вершинин, а правду сказывают, вы конопатчика от списания отбили? — спросил Муравьёв, вернувшись к своей книге.

— Правда, ваше благородие. Иван Иванович сам его оставил, я только глядел вместе с ним.

— Скромничает, — вставил Литке. — А ногу Фёдорову он через рубаху…

— Ваше благородие, извольте не под руку, — попросил я. — Мне сейчас руку держать.

Литке хватило ненадолго.

Нарыв я вскрыл коротким разрезом сбоку от ногтя, и гной пошёл сразу и обильно. Феопемпт задержал дыхание и не издал ни звука — только побледнел до синевы, и я про себя поставил ему за это высший балл.

— Всё, ваше благородие. Худшее позади.

— И это всё? — недоверчиво спросил он.

— Всё. Промою и завяжу. Два дня руку беречь, повязку менять у меня. И воду грязную не пускать под неё.

— А палец сгибаться будет?

— Будет. Ежели бы вы ещё двое суток погеройствовали, я бы вам этого не обещал.

Вот тут-то в разговор и вступил тот, кого я до сих пор только слушал.

Он сидел с торца, немолодой уже лейтенант с приятным открытым лицом и ровным пробором. Всё это время он молчал и глядел на меня доброжелательно.

— Никандр Иванович Филатов, — представился он мягко. — А вы, Вершинин, ловкий человек. Приятно поглядеть на дело в хороших руках.

— Благодарю, ваше благородие.