— Трудно вам, я думаю. — Он покачал головой с искренним сочувствием. — Один при двух больных, лекарь в строгости… Да ведь теперь и полегче станет, фельдшера же прислали. Скородумов, кажется? С «Дианы» человек, свой.

— Прислали, — согласился я.

— Оно и славно. — Филатов помолчал. — Правда, штат один, и в нём подлекарь и фельдшер могут не поместиться. Ну да начальство разберётся, кому идти, а кому на берегу остаться.

Сказал он мне это тепло и с полным участием, и всякий за столом услышал бы только заботу.

Я завязывал палец гардемарину и молчал.

— А скажите, Вершинин, — так же спокойно продолжал Филатов. — Что это к вам на той неделе с берега корзину привозили? Вся палуба видела. Хлеб белый, вино. Родня, что ли, богатая?

Вот оно.

Спросил он между делом, глядя в стакан, и в кают-компании при мне стало на полтона тише. Литке перестал переминаться. Муравьёв не поднял головы от книги, но и страницы не перевернул.

Врать было нельзя. Отмолчаться тоже.

— Родни у меня нет, ваше благородие, — сказал я, затягивая узел. — Корзину прислал купец, знакомец покойного батюшки. Я её тем же часом отдал в лазарет больным. Боцман Евдокимов при том был, и полкоманды тоже.

— Знаю, знаю, — покивал Филатов. — Похвально. А купец-то из каких?

— Не спрашивал.

— Как же так. — Он улыбнулся. — Человек вам гостинец шлёт, а вы его и не знаете.

И вот тут я сделал то, что задумал ещё на трапе.

Я выпрямился, оставил руку гардемарина и заговорил обстоятельно, деловито и очень скучно.

— Ваше благородие, я третьего дня был на берегу по казённой надобности: аптечный припас добирал перед выходом. Извольте, доложу. Корпии взято двенадцать фунтов, по рублю сорок. Полотна на бинты сорок аршин. Ревеня два фунта, дорожает. Хинной коры отпущено вполовину списка: больше в Кронштадте нет и до осени не будет. Я об этом Ивану Ивановичу докладывал, и надобно бы писать в Петербург, потому как в тёплых широтах без хинной коры лихорадка нас положит. Уксусу бочонок. Мыла серого два пуда. Извести белильной полпуда — трюм мыть, а остальное заказано и ещё не пришло…

— Постойте, — слабо сказал Филатов.

— Виноват, я не досказал про счета. Они все при мне, с каждой лавки отдельно; и по ним выходит…

— Вершинин, — вмешался Муравьёв, не отрываясь от книги. — Помилосердствуйте. Никандр Иванович уже раскаялся.

За столом засмеялись, и смеялись громче, чем стоило бы.

Филатов улыбался вместе со всеми, хорошо и открыто, а глаза у него были совершенно спокойные.

Он вопрос не снял, но отложил. Я это увидел ясно и запомнил.

— Я вам, Вершинин, зимой отдам, — сказал Феопемпт, разглядывая свою повязку. — Жалованье выйдет, и отдам.