Ответ у меня был готов, и я ответил в его же счёте, потому что одной медициной тут ничего не решить.

— Спросят непременно. Тогда посчитайте со мной, Владимир Гаврилович. Два дня работы одного матроса — это два дня. А матрос, ослепший на один глаз, списывается на берег, и вы теряете его на два года вместе со всей его выслугой. И взамен вам никого не дадут, потому что мы уже будем в море.

Он молчал.

— И ещё одно. — Я подошёл ближе и договорил вполголоса, чтобы Исаков не слышал. — Иван Иванович на берегу. Ежели мы с вами сейчас проткнём ему глаз, отвечать придётся перед ним, и сказать будет нечего. А ежели мы обождём два дня и глаз уцелеет, то нам с вами скажут спасибо. Осторожность оправдать можно всегда. Дырку в оболочке нельзя.

Скородумов долго смотрел на меня.

— Ловко считаете, — сказал он наконец.

— Так вы согласны?

— Я не согласен. — Он взял с полки полотно и стал отмерять на повязку. — Я уступаю и подчиняюсь. Это, господин подлекарь, разные вещи.

Повязку мы накладывали вдвоём, и он накладывал её ловчее меня.

Исакова мы уложили в тёмный угол, а Прошке велели кормить его с рук и водить, куда потребуется.

Уже когда мы всё прибрали и мыли руки моим раствором, Скородумов вдруг спросил, не поворачиваясь.

— Про косой свет вы где вычитали?

Я подставил ладони под воду и ответил, что где-то читал у немцев, а где именно, не упомню, потому как книг перечёл много.

— У немцев, — повторил Скородумов.

Больше он ничего не сказал.

* * *

К вечеру за мной прислали из кают-компании.

— Господина подлекаря просят вниз, — доложил вестовой. — У гардемарина Лутковского палец нарывает, а лекаря нету.

Кают-компания на шлюпе, вспомнил я, — это общая офицерская каюта в корме, столовая и гостиная разом, единственное место на корабле, где господа офицеры сидят у себя, а не по службе. Подлекарю там делать нечего, и зовут его туда ровно тогда, когда он зачем-нибудь нужен.

Я взял свой ящичек и пошёл.

За длинным столом сидели четверо, пятый стоял. В нос мне ударило табаком, свечным салом и чаем. На столе лежали карты, стояли стаканы, и посреди всего этого валялась раскрытая книга корешком вверх.

— А, Вершинин! — Литке вскочил первым. — Заходите, заходите. Вот, извольте видеть нашего мученика.

Мученик сидел на конце скамьи и держал руку на весу.

Феопемпту Лутковскому было лет четырнадцать. Он изо всех сил старался, чтобы это было незаметно. Ещё от двери я разглядел указательный палец правой руки: распухший до половины и багровый у ногтя.

— Ваше благородие, дозвольте руку.

Я взял его пальцы в свои. Кожа горячая, под ногтем сильное напряжение, ноготь синеет с краю. Мальчишка дёрнулся, но не пикнул.