Ни имени. Ни адреса. Ничего.
Только сверху поперёк чужой рукой было выведено четыре слова:
«Вскрыть по отходе от берега».
— Прохор.
— Я!
— Кто его дал?
— Дык не знаю, вашбродь! — служитель развёл руками, и я видел, что он не врёт. — Я корпию последний раз перекладывал третьего дня, и не было там ничего. Стало быть, после положили.
Третьего дня.
А за эти двое суток у нас побывали комиссия, духовенство, береговые с бумагами и человек тридцать посторонних, которые везли последнее. И кто-то из них знал, где у нас лежит корпия.
Конверт лежал у меня в руках, берег уходил за корму, и возвращаться было некуда.
И вот тут по палубе прошло движение.
Ни крика, ни суеты я не услышал. Именно движение, какое бывает, когда сто человек разом поворачивают головы.
Я поднял глаза.
И понял, что отплытие далось нам не так просто, как я полагал.
Наверху, на грот-марсе, что-то случилось.
Глава 21
Наверху кричали.
Я задрал голову и в первую секунду не понял, на что смотрю.
Грот-мачта уходила вверх, к марсу, и там, где ванты сходятся к площадке, я разглядел что-то висящее. Это был не человек, который куда-то лез. Что-то именно висело, и висело как-то неправильно.
Потом оно закричало снова, и я разобрал слова.
— Держи-и-и!
Марсовые уже бежали по вантам снизу, и бежали быстро, как бегают люди, которые понимают всё раньше слов.
Я сунул письмо за пазуху и рванул к мачте.
— Кто?
— Дык из молодых, — выдохнул Прошка, задрав голову. — Их наверх послали, паруса ставить. Ох ты господи…
Теперь я разглядел.
Матрос, как я понял, сорвался с площадки и упал вниз, но не долетел. Правая рука его застряла между вантами, и висел он на этой руке, а ноги болтались в пустоте.
От палубы до него было саженей восемь.
Это метров семнадцать, если на мой лад прикинуть. С такой высоты человек падает на палубу и остаётся лежать, и лекарь ему нужен уже не для лечения.
— Не тяните! — заорал я вверх, вложив в это всё, что было.
Не знаю, услышали меня или нет.
Наумшина я разглядел уже там. Он поднялся первым, обогнав своих, и свесился с путенс-вант, а его держали за пояс.
— Слышишь меня⁈ — снова заорал я.
Марсовый глянул вниз.
— Слышу!
— За руку не тяни! Не дёргай и не выкручивай! Снимайте вместе с рукой, как есть, понял? Сперва под мышки возьмите и подымите!
— Понял!
Началось то, что я запомнил на всю оставшуюся жизнь.
Внизу, задрав голову, я не мог сделать ровным счётом ничего.
Всю мою жизнь, обе мои жизни, дело обстояло иначе. Больной лежал передо мной, и мои руки делали то, что надо. Даже здесь, в чужом веке, где у меня отняли лекарства и приборы, руки оставались при мне.