Итак, первый факт: Владимир Скородумов — фельдшер на шлюпе «Камчатка» действительно служил, участвовал в первом кругосветном путешествии Головнина на «Диане», и действительно страдал от алкоголизма. Головнин осознанно взял его в тяжелейшее кругосветное плавание исключительно из личной привязанности как ветерана шлюпа «Диана»
.
Глава 20
Питейный дом стоял в двух шагах от Купеческой гавани и никак не назывался.
Вывески я на нём не нашёл вовсе. Был фонарь над дверью и такой шум изнутри, что фонарь дрожал.
Наумшин вошёл первым, я за ним.
Внутри сидело человек сорок, и половину я знал в лицо. Наши. Марсовые, матросы обеих статей, кто-то из плотницкой артели, двое канониров. За дальним столом я разглядел Дроздова. Он был трезвым и сидел тихо.
— Господин подлекарь! — заорал кто-то от стойки.
— Пришёл! — обрадовался другой.
Меня усадили и придвинули кружку.
— Погодите, братцы. Я объяснений хочу.
— Каких таких объяснений? — не понял один из матросов.
— Таких, что меня привели, а я не знаю зачем. — Я поглядел на Наумшина. — Что за долг берегу?
За столом надо мной засмеялись, и смеялись необидно, как смеются над человеком, который спрашивает, отчего снег белый.
— Дык деньги надо спустить, — объяснил другой матрос, кажется Степан. — Все.
— Как все?
— А так, до копейки. — Он вывернул карман и потряс им перед моим носом. — Гляди. Пусто. Мне завтра на воду идти, а у меня в кармане ветер.
— Зачем?
И вот тут они переглянулись, и я понял почему. Объяснять такое трудно, а не объяснять неловко.
— Деньга, она тяжёлая, вашбродь, — сказал Наумшин.
— И что?
— А то, что она на дно тянет.
Он сказал это ровно и спокойно, как говорят про вещь очевидную, и я вдруг понял, что он не шутит.
— Елизар, ты серьёзно?
— Куда серьёзнее. — Наумшин повернулся ко мне. — Вот уходишь ты в море на два года, и на кой-там деньги? Купить нечего, отдать некому. Лежат они без толку, мёртвым грузом, а мёртвое на корабле держать нельзя.
— А ежели долг за тобой остался, — вставил кто-то, — так и вовсе беда. Берег тебя назад потянет.
— Как потянет?
— А вот так. Утопнешь.
Я сидел и слушал, и в голове у меня всё это раскладывалось довольно быстро.
Никакой мистики я тут не увидел. Передо мной была простая и здравая вещь, которую люди облекли в примету, потому что иначе объяснять не умели.
Человек уходит на два года. И всё, что осталось у него на берегу, в течение этих лет будет его тянуть. Недоплаченный кабатчик, невыкупленный заклад, несдержанное обещание. И в море такому человеку тяжелее вдвое, потому что думает он не о деле, а о том, что осталось.