А сам пошёл в лазарет и всю дорогу думал об одном.
Я только что перебрал по пунктам всё, отчего женщине на этом шлюпе жить нельзя: вода, воздух, теснота, харчи, качка, роды. Всё то же самое, и всё это я вывел из своего ремесла.
И у меня не было ни малейшего сомнения, что Василий Михайлович перебрал то же самое. Без ремесла, без книг и без атласов. Просто сел и посчитал, и вышло у него ровно то же, что вышло у меня.
* * *
А после отложил свадьбу на два года и никому не сказал ни слова.
К лазарету я подошёл в девятом часу и увидел на трапе Прошку.
Он сидел на ступеньке и явно поджидал меня, и по его виду я сразу ускорил шаг.
— Вашбродь!
— Что?
— Вашбродь, там это… — он вскочил и зачастил: — Я и не знал, кому сказать-то. Думал, вы придёте.
— Толком говори.
— Пьют они.
— Кто пьёт?
— Дык эти, — Прошка оглянулся и понизил голос. — Господин Матюшкин, господин Тиханов и Владимир Гаврилыч. Фельдшер наш. Втроём. В художниковой каюте сидят, я туда воду носил.
Я остановился.
— Давно?
— С обеда, вашбродь. Господин Тиханов вино с берега привёз, две бутылки, а после Владимир Гаврилыч ещё принёс. Они это… прощаются, что ли. Господин Матюшкин говорит: последние вечера на земле стоим.
Я стоял на трапе и очень быстро считал.
Матюшкин. Три недели привыкания к качке у него истекают уже в море, на подходе к Англии, и от этого зависит, ссадят его в Портсмуте или нет. Я ему сам, своей рукой, велел не брать ни капли ни от кого, потому что вино сажает живот и всё возвращает к началу. Он держался две недели. Через пару дней ему станет худо, потом мы выйдем в море, и всё, что он выстроил, посыплется в первый же день качки.
Скородумов. Тринадцатый день, как мы сокращаем его тягу к хмельному. Тринадцать дней он не спит, злится и держится на одном упрямстве, и я ему за эти дни ни разу не соврал. Один вечер — и всё насмарку. А впереди у него два года, где берега не будет вовсе.
И Тиханов.
Вот тут мне сделалось совсем нехорошо. С ним что-то было не так. И всякий раз, как я об этом думал, у меня оставалось одно ощущение, и ощущение это было скверное.
Человек, который боится, что два года ему будет не с кем поговорить о своём деле. Который сидит один и держит внутри всё, что видит.
Такие спиваются первыми. Это я знал по прошлой жизни твёрдо.
— Прошка.
— Я!
— Свечу возьми. Идём.
И я пошёл вниз. Разбираться с этой тройной бедой.
Глава 18
Дверь в каюту художника была притворена неплотно, и оттуда шёл свет.
Я толкнул её и вошёл, не постучавшись. Штофы свои я поставил у двери, за порогом.
Каморка у Тиханова была шага четыре в длину, и трое взрослых мужчин помещались в ней с трудом. На откидном столике стояли свеча, две пустые бутылки и одна початая. Матюшкин сидел на рундуке, привалившись к переборке. Скородумов — на сундуке, спиной ко мне. Пришёл за чем-то по делу, да остался, и я догадывался зачем.