Вот тут я и насторожился.

— Кому молоко?

Любушин посмотрел на меня как на дитя.

— Известно кому. Господам в кают-компанию.

— А больным?

— Каким больным?

— Тем, что у меня в лазарете лежат.

Баталёр развёл руками.

— Господин подлекарь, я тут ни при чём. Так заведено. Козье молоко идёт к капитанскому столу и в кают-компанию, а лазарету положено что положено.

Я постоял и подумал.

Спорить с ним было бесполезно, он и правда ни при чём. А вот дело того стоило, и я это понимал ясно.

Тут надо знать вот что: в плавании тяжелого больного нечем кормить. Солонина ему не годится, сухарь он грызть не может, а каша на воде силы не даёт. А человек, который две недели лежит с горячкой или после отнятой ноги, должен что-то есть, иначе он не выздоровеет, а истает.

И на корабле в этом веке я вижу ровно один продукт, который такой больной примет и который его вытянет — молоко.

Две козы на два года, конечно, курам на смех. Но покуда они живы, каждая кружка чего-то стоит.

— Арсений Кузьмич, я к вам с просьбой не пойду, — сказал я. — Я к штаб-лекарю пойду.

— Идите, — благодушно согласился Любушин. — Оно и правильно, это по его части.

Новицкого я поймал у трапа и изложил дело в трёх фразах.

— Молоко? — он поднял бровь. — Вы понимаете, что просите отнять у офицерского стола?

— Понимаю, ваше благородие. Я не прошу отнять. Я прошу, чтобы при больном молоко шло в лазарет, а как больных нет, так и в кают-компанию.

— Основание?

— Извольте. Тяжёлому больному в море есть нечего. Солонина не идёт, сухарь не грызётся, каша не держится. А молоко идёт всегда и у всякого.

Новицкий смотрел на меня и молчал.

— И вот что ещё, — прибавил я. — Ежели человек после горячки или после ножа две недели пролежит на одной воде, он у нас помрёт не от болезни, а от истощения. И это будет в вашей ведомости.

Вот последнее и решило дело: я это увидел по его лицу.

— Пишите рапорт, — сказал он. — Коротко, в три строки. Я подпишу и подам старшему офицеру.

— Слушаюсь.

— И, Вершинин.

— Да?

— Вы всегда так? — он поглядел на меня почти с любопытством. — Вам до всего дело есть. Известь, крысы, льяло, теперь козы.

— Так это всё одно дело, ваше благородие.

— Какое же?

— Чтоб никто не помер.

Новицкий помолчал.

— Ну-ну, — сказал он и пошёл наверх.

* * *

Врангель нашёл меня уже в сумерках, когда я шёл от Новицкого. Рапорт я написал в три строки и отдал, а ответа ждать было к утру.

— Андрей Ильич! Постойте-ка. Глядите, — и он повертел головой в обе стороны.

— Ну-ка, к плечу наклоните, ваше благородие. Теперь к другому.

Шея у него ходила свободно.

— Отлично, — сказал я. — Быстрее, чем я думал. Вы тепло клали?