— Чего в кружку глядите, вашбродь? — хохотнул пожилой матрос напротив. — Никак утопло что?

Вашбродь. Я мысленно хмыкнул. Вообще-то, прежний Вершинин был из мещан, да и чин подлекаря — по сути фельдшерский, нижний — права на дворянское «Ваше благородие» не давал. По уставу мне полагалось сухое «господин подлекарь». Но для неграмотного матроса-рекрута любой, кто носил форменный сюртук, не гнул спину на реях и умел писать, автоматически становился барином и «благородием». Поправлять ветерана я не стал — на флоте свои неписаные правила. Назвали начальством, значит, нужно держать марку.

— Гляжу, не завелось ли чего, — ответил я. — В воде, братец, такая живность водится, что глазом её не видать, зато брюхо наизнанку вывернет.

— Энто верно, — неожиданно поддержал он. — У нас на «Соколе» опосля гнилой воды полэкипажа с гальюна не слазило, считай, до самого Ревеля.

— А сухарь на что в кашу топите? — спросил я. — Зубы бережёте?

— Дык он же об колено не ломится, вашбродь! — щербатый усмехнулся и постучал сухарём. — Его сперва утопить надобно, а опосля кусать. Морская наука!

Кругом заржали, и я рассмеялся со всеми.

Смех оборвал голос со стороны.

— Ишь, расселся… Мебель.

Мебелью, как я уже понял, меня однажды обозвал Иван Иванович. А точнее не меня, а моего предшественника. Потому что роли он никакой не играл. Просто стоял в комнате, как старый диван — и всё тут.

Сказано это было вполголоса, но с расчётом, чтобы я услышал. Говоривший, молодой жилистый матрос, смотрел на меня в упор. Кругом все притихли.

Прозвище, выходит, уже разошлось по кораблю.

— Мебель, — согласился я. — Только ты, братец, запомни, какая именно. Я мебель вроде верстака. Об меня нынче Фёдорову ногу починили.

Секунду висела тишина, потом снова раздался дружный смех. Жилистый матрос побагровел и отвернулся. Я доел и поднялся. Добавился новый противник. Надо бы узнать его фамилию.

На всякий случай. Опасаться пока что стоит всех. И дворян, и мещан, и простых матросов.

* * *

Ночью я выждал, пока корабль устоится в ночной вахте, и поднял Прошку.

Спал он у аптечного шкафа и подскочил раньше, чем я договорил его имя.

— Андрей Ильич, вы чего?..

— Тихо. Слушай меня, Прошка, и слушай внимательно, — я присел рядом, чтобы говорить в самое ухо. — Фёдорову под здешней мазью рану разъест. Загниёт нога, и её отпилят. Хочешь, чтоб Фёдоров к Рождеству на обеих ногах плясал?

Прошка сглотнул и торопливо закивал.

— Тогда делаем так. За сундук отвечаешь ты, стало быть, ты и берёшь нужное. Хлебное вино и корпии чистой воды. Той, что ввечеру кипела, кашевар нацедит, скажешь, полы в лазарете мыть надо.