Ответ пришёл ко мне сам, раньше моих версий.

Меня накрыло чужой памятью. Белый зал морского госпиталя. Визг пилы по кости. Чей-то крик сквозь кожаный ремень, зажатый в зубах. Брызги крови на моём фартуке. Пол уходит из-под ног, потолок валится набок, и следом накрывает жаркая волна стыда.

Стыд был чужой. Стыдился прежний хозяин тела, и вместе со стыдом в меня перетекло его знание. Испытания на степень лекаря он не выдержал. На практической части, при ампутации, лишился чувств, и конференция академии степени ему не дала. Поэтому он и выпущен подлекарем, а не полноценным лекарем. Не выдержал вида крови…

Повторное испытание дозволяется пройти по прошествии службы и по одобрительной аттестации начальства.

Стыд я прогнал. Мне он ни к чему, это был стыд предыдущего владельца тела. А вот информацию из этого воспоминания я извлёк.

По аттестации начальства. Моё начальство здесь это Иван Иванович Завалишин. Человек, который меня не жалует настолько, что об этом судачит даже прислуга.

Вот и цена того обморока. Моя будущая степень, выход из нижних чинов, вся здешняя карьера упирается в подпись человека, которому я противен. Хорошенькое наследство мне досталось, ничего не скажешь!

* * *

Иван Иванович пожаловал после полудня, и я услышал его раньше, чем увидел.

— … а ежели простыни опять сырые, я тебя, братец, самого в котёл заместо белья засуну! — прогремело за переборкой, и в лазарет вошёл сухой человек лет пятидесяти в тёмном форменном сюртуке.

Я невольно принялся его осматривать. Кожа землистая, веки набрякшие, белки с желтизной. На пальцах правой руки бурые табачные пятна. Печень пошаливает, сон дурной, и характер судя по всему тоже не сахар.

— Очнулись, — сказал он вместо приветствия. — Извольте сесть, Вершинин. Осмотрю.

Осматривал он по всем правилам своего века, и я следил за этим с жадным любопытством. Пальцы легли на моё запястье, глаза на песочные часы из сундучка. Пульс он считал долго, шевеля губами. Потом оттянул мне веки, по очереди, поворачивая моё лицо к свече. Велел показать язык. Ощупал затылок, шишку помял так, что у меня искры посыпались из глаз.

— Не вертитесь.

Работал он уверенно. Это была совершенно чужая для меня медицинская школа, но действовал явно по алгоритму. Пульс, зрачки, язык, затылок. Я ловил каждое его движение, выжимая всё по максимуму.

— Кость черепа цела, — заключил он наконец. — В голове, полагаю, сотрясение. Посему назначаю покой и диету. И кровь отворим, дабы отвести дурные соки от головы. Прохор! Ланцет и тазик!

Вот и реалии медицины этого века.