Я вздохнула, отошла от окна и легла, повернувшись лицом к стене. Лумошка тут же устроилась у меня под боком, свернувшись тёплым, дышащим клубочком. Я закрыла глаза, вдыхая запах её меха и лекарственной мази. Завтра. Завтра я попрошу у Берты чистый пергамент и кусочек угля. Начну всё заново. Составлю подробнейший отчёт об инциденте, с анализом причин саботажа. Предложу конкретные, просчитанные меры по укреплению уязвимых узлов системы. Буду работать. Потому что Гильом был прав на все сто. Это моя битва. Битва за своё место в этом мире, за право что-то менять. А его битву с самим собой… его я ему оставлю. Пусть воюет со своими призраками в одиночку. У меня своих, живых и очень конкретных демонов — в лице Торгена и сломанных труб — вполне достаточно.
А высоко в башне, за толщей камня и невысказанных слов, свет в окне горел неподвижно и упрямо до самого рассвета, пока первые лучи солнца не растворили его в холодном, сером утре.
Глава 16 КАЗУС С «ВАННОЙ»
Жизнь в старых покоях вошла в унылую, размеренную колею. Боль в руках отступала с каждым днём, оставляя после себя розовые, нежные рубцы и лёгкое, противное онемение кончиков пальцев, будто они всё ещё сжимали тот раскалённый кристалл. Я исправно получала свои скудные пайки, слуги выполняли минимальные просьбы, но в их глазах читалось то же самое: я была в немилости, отставленная игрушка, временный интерес лорда угас, диковинка надоела и была отправлена на полку, в тень.
Даже лумошка, моя верная союзница, вела себя тише, словно понимала, что мы здесь на птичьих правах, и лишний шум мог привлечь ненужное внимание. Её любимая игра — воровать блестящее — свелась к тасканию обломков кирпичей и стеклышек со двора, что было печальным зрелищем.
Самое жестокое наказание оказалось не в лишениях, а в бездействии. Мне строго-настрого запретили доступ в архив и к любым текущим проектам. Чёрный ход на кухню и внутренний дворик, заросший бурьяном, — вот и весь мой мир.
Мозг, отвыкший от праздности, начинал буксовать, вызывая приступы почти панической тоски. Я пересчитала все плитки на полу (сто сорок восемь, семь из них с трещинами), все трещины на потолке (двадцать две, одна действительно похожа на профиль рассерженного гнома с крючковатым носом).
Спасали только редкие визиты Гильома, который приносил мазь, городские сплетни и пачку старой, исписанной с одной стороны бухгалтерской бумаги. На обороте я пыталась выводить формулы, вспоминая принципы термодинамики и гидравлики, но без практики, без возможности прикоснуться к реальному механизму, это было мукой Тантала — знание было так близко и так бесполезно.