В поцелуе был вкус крови — его или моей, я не знала — и пепла, и грязи, и той дикой, неукротимой силы, что только что едва не убила нас. И это было самое откровенное, самое настоящее, самое пугающе честное, что было между нами за всё время.
Он оторвался так же резко, как и начал, отпрянув, будто обжёгшись о мои собственные губы. Его грудь тяжело вздымалась, глаза горели синим пламенем, но в них уже нарастала знакомая стена — ужас от потери контроля, паническое желание схватиться за руины своей дисциплины. Он встал, отряхиваясь от грязи механическим жестом, его лицо снова пыталось принять непроницаемое, каменное выражение, но трепетало, как натянутая парусина.
— Идём, — сказал он хрипло, отворачиваясь, чтобы скрыть дрожь в руках и смятение во взгляде. — Здесь ещё не стабильно. Могут быть повторные выбросы. Нужна повязка. Тебе и… мне.
Он протянул ко мне руку, чтобы помочь подняться. Не глядя. Его пальцы, окровавленные и испачканные илом, сомкнулись на моих, осторожно, стараясь избежать самых страшных ожогов. И мы пошли прочь из ада, спотыкаясь, опираясь друг на друга, оставив за спиной затихающее урчание коллектора и первый, навсегда отпечатавшийся на губах и в памяти, шрам нашей общей войны. Шрам, который болел слаще любой боли.
Глава 15 ПОСЛЕ ШТОРМА
Утро впилось в глаза холодным, безжалостным светом. Я проснулась не от криков или гуда — в башне стояла гробовая тишина, та особенная, густая тишина, что наступает после катастрофы, когда все слишком устали или слишком напуганы, чтобы шуметь. Проснулась от боли. Руки, замотанные в пропитанные мазью бинты, пылали, будто в них всё ещё был впившийся раскалённый кристалл. Каждое движение пальцев отзывалось тупой, ноющей волной до самого плеча. Я лежала, уставившись в знакомые трещины на потолке своей комнаты — не комнаты под крышей, а тех самых «старых покоев» на первом этаже, куда меня вернули после… после всего. После поцелуя. Воздух здесь пах по-другому: не пылью архивов и свечами, а сыростью камня, воском от дешёвых светильников и какой-то кислинкой забвения.
Мы почти не разговаривали, когда выбрались на поверхность. Он, бледный как смерть, но держащийся с железной выправкой, сразу отдал приказы: страже усилить наблюдение за коллекторами, магистрам Гильома начать расследование саботажа, лекарям — приготовить всё необходимое. Ко мне он обратился лишь один раз, сквозь зуба, не глядя в глаза: «С ней разобраться». И «разобрались» — два молчаливых слуги с пустыми, как у манекенов, лицами отвели меня сюда, а лекарь, бормоча что-то о «неслыханной глупости немага» и «благодарить богов, что жива», наложил повязки, не сказав ни слова доброты. Лумошку, которая попыталась пролезть в дверь, вежливо, но твёрдо выставили. Я осталась одна с болью, с гулом в ушах и со вкусом пепла и его губ на своих. Вкус, который теперь казался обманом, горькой насмешкой над моей доверчивостью.