— Верю, государь. Но с оговоркой.
— С какой же?
— Любая реформа — это не бумага. Это люди. Если на местах ее будут проводить те же чиновники, что сейчас берут взятки за рекрутские квитанции — ничего не выйдет. Ни с этим проектом, ни с любым другим. А если подобрать честных, заинтересованных — из молодых, из тех, кто еще не успел погрязнуть — то шанс есть. Небольшой, но есть.
Император смотрел на меня долго. Потом перевел взгляд на папку, открыл ее — не читая, просто глядя на первую страницу, и закрыл снова. Кажется, сейчас определится — не слишком ли много я себе позволил, обвиняя нынешних бюрократов почти всем скопом в мздоимстве, или…
Благодарю всех, кто ставил лайки!) главам в выходные — быть!
Глава 6
22 декабря 1859 года
Петербург. Мраморный дворец
— Вы слишком резки, Роман Сергеевич, — произнес Александр Второй, когда молчание затянулось, и я успел подумать, что из-за своего резкого высказывания вызвал гнев императора.
Его голос не стал холоднее, но в нем появилась та особая нота — спокойная, почти усталая — какая бывает у человека, который говорит не для протокола, а всерьез. Он смотрел на меня уже не как на автора любопытного проекта — как на юнца, которого стоит предостеречь.
— Вы сейчас огульно обвинили целое сословие. Чиновников, которые ведут дела в губерниях, в уездах, в министерствах. И обвинили при мне. Только что. В лицо — нет, не им, но мне, и это почти одно и то же, — он выдержал паузу ровно настолько, чтобы слова улеглись, а по моей спине пробежали мурашки осознания высказанных слов. — А вы знаете, сколько среди них тех, кто тянет лямку честно? Без взяток, без столичной родни, на одном жалованье? Тех, кто годами не видит семьи, потому что губернатор гоняет с ревизией в пятый уезд за лето?
Кто там говорит, что можно правителю, и даже нужно, в лицо высказывать правду и только ее? Сами попробуйте! Это гораздо тяжелее, чем кажется со стороны. Особенно, когда слышишь реакцию на свои слова. Вот как сейчас.
Я молчал. Возражать сейчас было самым глупым поступком, который только можно совершить. Уже хорошо, что император взялся лично объяснять мне всю неправоту сказанных слов, а не прогнал прочь.
— Вы мне нравитесь, Роман Сергеевич, — вдруг заявил он, и в голосе его не было лести, — именно своей прямотой. Но именно она вас и погубит, если вы не научитесь ее дозировать. Вы сегодня сказали при мне то, что думаете. Завтра скажете при ком-то еще. Послезавтра — в гостиной, где вас услышит секретарь того самого чиновника, которого вы не назвали, но все поймут. И у вас появится враг. Не один — десяток. Они не будут вызывать вас на дуэль, они будут гадить исподтишка. Ваш проект затеряют в комитетах. Ваше имя обольют грязью. А вы даже не поймете — откуда ветер.