Александра стояла передо мной, выпрямившись, будто перед строем, и смотрела мне в глаза с испугом и одновременно — решимостью. Она сделала шаг, пожалуй, один из самых трудных в своей жизни, и теперь ждала последствий своей откровенности. Она была готова уйти, исчезнуть, раствориться в петербургской сырости — и не ждала от меня ни пощады, ни возражений. Ждала приговора.

А я вспомнил Анну.

У нее была та же самая прямая спина. Тот же голос — тихий, но без дрожи. «Я ухожу, потому что мешаю вам с Настей». Анна тоже смотрела мне в глаза и тоже не ждала, что я начну спорить. Я и не стал — не потому, что был с ней согласен, а потому, что в ее взгляде, помимо решимости, горело что-то еще. Желание перерасти себя. Вырваться из плена собственного убеждения, что она — помеха, проклятие, гиря на чужих ногах. Я отпустил Анну не из равнодушия — я дал ей шанс пройти этот путь самой. Убедиться, что «пророчество» — всего лишь слово одной бабки и верить ему нет никакого смысла.

Сейчас передо мной стояла другая девушка. И случай был другой.

Да, Александра тоже говорила о том, что может повредить моему положению. И да, в чем-то она была права: моя репутация сейчас — это струна, натянутая между императорским кабинетом и салоном Елены Павловны, и лишний узелок на этой струне мог ее порвать. Но Анна уходила, когда все уже случилось. Когда уже был случай с Милашиным, опираясь на который она решила, что является помехой. Когда страх не от возможности, а от конкретного события довлел над ней. А здесь — ничего еще не произошло. Александра только призналась. Завтра — салон, послезавтра — чей-нибудь чужой язык, но сегодня, в этой комнате, у камина, еще можно было что-то решить.

А главное — на руках у нее была Софья.

Маленькая, серьезная и временами смешная девочка. Александра отвечала не только за себя. Она не могла просто взять и уйти — потому что за ней шел ребенок. И если я сейчас кивну, соглашусь с ее решением, я, по сути, вытолкну за дверь их обеих. В декабрьский Петербург, без денег, без имени, без защиты. Хотя денег-то я могу и дать, но они будут лишь временным подспорьем.

Она не справится — я видел это по ее лицу. Не потому, что слабая, а потому, что уже пробовала и почти утонула. Я слышал их разговор с Настей через стенку, когда она только пришла в наш дом. И сейчас наша квартира была для нее не прихотью, а соломинкой, за которую она держалась обеими руками. И я должен был эту соломинку убрать? Из-за сословных предрассудков, которых у меня отродясь не водилось?

Я вспомнил слова тети и ее мужа. О том, что их дочь вышла по любви за простолюдина, и им пришлось вычеркнуть ее за это из рода. Для них она умерла. И тогда я принял это, так как не видел Александру и ее дочь, да и был безгранично далек от своей кузины. Во всех смыслах. Но сейчас, когда она стоит передо мной… Я не видел в ее поступке ничего дурного. Как говорится — «любовь зла». И если моя кузина нашла счастье с человеком не своего круга — что ж, значит, у этого человека было то, чего не нашлось у десятка титулованных женихов.