Может, я реально «колючка» та ещё, как подшутила Олеся?

Странно. Этот полузасохший кактус вдруг показался мне самым настоящим кусочком моей прежней жизни. Маленьким, молчаливым, колючим, но всё-таки живым. И мне сейчас было важно, чтобы он меня дождался.

Комфортно живёшь… Хмм… Значит, я обеспеченная. Я пока не помнила, насколько, но собиралась выяснить в подробностях, до последней цифры.

Я лежала и перебирала то немногое, что у меня теперь было. Своё имя. Кактус. Котёнок на шарфе в снегу — единственная живая и настоящая память. И ещё одна дурацкая, ни к чему не привязанная картинка, которая всплывала снова и снова, стоило мне задуматься об этой чертовщине с цветными метками над головами людей.

Очки. Мужские очки, стильные и дорогие, в тонкой оправе, на лице молодого улыбающегося мужчины. И имя рядом, будто подпись под фотографией, — Сергей Брин. Откуда я знаю это имя, кто это такой, при чём тут очки — понятия не имею. Всплывает и всплывает, как заевшая на одной ноте пластинка. Будто эти очки как-то связаны с тем, что я вижу цветные пятна и обрывки надписей над людьми. Будто на мне надеты такие же, только невидимые, и никак не снять.

Бред. Полный бред, конечно. Но других зацепок насчёт своего странного зрения у меня не было, и я всё равно цеплялась за эту. Может, потому, что больше цепляться было не за что. Любая мелочь сейчас казалась ценнее самых убедительных рассуждений. Если память не хотела возвращаться целиком, значит, приходилось собирать её по осколкам, какими бы нелепыми они ни выглядели.

Котёнок, очки, имя Сергей Брин, своё имя, кактус — вот и весь мой скарб, всё моё богатство. Одно животное, одно растение, один предмет, два имени. Несколько случайных обрывков, которые почему-то пережили всё остальное. Без связей, без понимания, без дна под ними. Я перебирала их мысленно снова и снова, будто надеясь, что если разложить в другом порядке, они наконец сложатся в картину.

Но ничего не менялось.

Поплавки на поверхности чёрной стоячей воды. Они есть, их видно совершенно отчётливо, а что скрывается под ними, на какой глубине, к чему они привязаны и привязаны ли вообще, — не разглядеть, сколько ни всматривайся. Казалось, стоит только протянуть руку, нырнуть глубже — и всё станет на свои места. Но между мной и той глубиной будто стояла толстая, непрозрачная стена.

Метки, кстати, за эти дни я изучила, насколько позволяла глючащая голова. Работали они отвратительно, стыдно так работать. Чаще всего — рваное мигание, помехи, каша вместо букв, и почти всегда с уколом в темя, будто плата за просмотр, налог на любопытство. Изредка пробивался чистый короткий сигнал, ясный, как над Жанной с её искренней радостью. А иногда тварь выдавала откровенную, наглую ложь — как в тот первый день, с тремя красными «угрозами» над родными, любящими людьми. Верить ей нельзя было ни на грош, ни на копейку. Но и отмахнуться совсем не выходило: слишком уж настойчиво она лезла в глаза, слишком уж хотелось верить, что хоть что-то в этом мире мне подсказывает правду.