Уже в сумерках, в дымной харчевне у моста, отставной портовый весовщик за кружкой темного пива излагал соседям уже свою собственную версию легенды. По его выходило, что Вивисектор послан самим Эндором, чтобы вычистить город, до которого нет дела ни страже, ни совету, и что режет он строго по списку грехов, а органы забирает как плату за перевоз души через темную воду. Соседи слушали, степенно кивали и спорили исключительно о деталях: считается ли обвес грехом, достаточным для встречи с Вивисектором, и почему Эндоров посланник до сих пор обходит стороной налогового пристава. Про себя истребитель отметил, что никто не спорил с главным: все жертвы Вивисектора заслужили свою учесть. Толпе всегда проще жить в мире, где смерть приходит за дело, ведь тогда достаточно считать себя честным человеком, и можно спокойно спать по ночам.

По дороге к выходу Себастиан миновал переулок, где ватага детей играла в новую игру. Один, с угольно-черной тряпкой на плечах, крался вдоль стены, растопырив пальцы, остальные с визгом разбегались, и толстый мальчишка, не успевший удрать, покорно валился на землю, задирал рубаху и изображал, как из него достают печень. Остальные детишки хохотали и кричали «Вивисектор забрал его!».

К дому Себастиан отправился уже в полной темноте, под вновь заморосившим дождем, и по дороге раскладывал все услышанные истории по полочкам. Уличная молва тянет факты за уши, спору нет. Но когда десяток незнакомых людей в разных концах города повторяет одно и то же, за этим обычно что-то стоит, и протоколы, если присмотреться, молву не опровергали, а стыдливо о ней умалчивали. Маг земли, найденный у старой бойни без сердца, числился в бумагах скромным подрядчиком по каменным работам, вот только рынок помнил его как мастера, который строил контрабандистам тайники под складами, брал долю с каждого схрона и сдавал страже тех, кто отказывался платить за молчание, и на рынке про него говорили просто: человек без сердца. Целительница из бедной лечебницы, из которой выцедили кровь до капли, по протоколу проходила бессребреницей, беспокоящейся о здоровье страждущих, больше чем о своём собственном, а по словам торговок разбавляла лекарства водой, драла с умирающих тройную цену и приторговывала сонным зельем, после которого пара пациентов так и не проснулась. Братья-стихийники с восточного склада официально значились честными грузчиками с безупречным жалованьем, но полрынка знало, что братья годами потрошили чужие грузы, а возчикам, рискнувшим пожаловаться, ломали руки с особой жестокостью. Старый артефактор, гордость квартала и тот, кого лишили глаз, перебивал клейма на краденых артефактах и снимал защитные чары с чужого добра так ловко, что воровские шайки записывались к нему в очередь за месяц. Про процентщицу от Трех Фонарей, после смерти которой кто-то спалил и все её бумаги, можно было даже не вспоминать: ее смерть квартал отметил едва ли не праздничным ужином, а благодарственное письмо в газету говорило само за себя.