когда она всё‑таки подняла голову, Ярко увидел её глаза: зелёные, как болотная тина, и холодные, будто лёд. Он отшатнулся. Девушка улыбнулась — слишком широко, не по‑человечески — и медленно растворилась в воздухе, оставив после себя лишь запах тины и сырости. Ярко тряхнул головой. «Померещилось. От жары, наверное». Но это было только начало. Через неделю он заметил, что по вечерам в углу избы что‑то шевелится. Бросит взгляд — а там клубок теней, сплетается, расползается, будто дышит. Позовёт мать — та ничего не видит. Скажет деду — тот хмурится, крестится и велит не болтать глупостей. А потом начались странности с хозяйством. Пчёлы, которые всегда были смирными, вдруг стали жалить всех подряд, едва Ярко подходил к улью. Вода в колодце, которую он носил для бани, на глазах мутнела, покрывалась ряской. Молоко, только надоенное, скисало за час — хозяйка билась головой о притолоку, не понимая, в чём дело. Однажды ночью он проснулся от смеха. Тихого, переливчатого, будто кто‑то хихикал прямо над ухом. Ярко сел на лавке, вглядываясь в темноту. В углу, у печи, мерцали два огонька — как кошачьи глаза, только ярче. И тень там была — высокая, сгорбленная, с длинными руками. Она покачивалась, будто танцевала, и смеялась, смеялась… Он зажёг лучину — тень исчезла. Но на полу остались следы: не человеческие, а будто копытца маленькие прошлись. Утром дед, хмуря седые брови, долго разглядывал эти отметины. Потом перекрестился и сказал: — Нечисть к тебе льнёт, Ярко. Видать, дар у тебя. Или проклятие. — Какой дар? — прошептал Ярко. — Тот, что видеть позволяет. То, что другим не дано. — Дед помолчал, потом добавил тихо: — И беда это, а не дар. Люди не любят того, чего не понимают. Слова его оказались пророческими. Сначала шептались за спиной. Потом перестали звать на посиделки. Бабы, завидев его, уводили детей в сторону. Старухи крестились, когда он проходил мимо. А Ванька, его давний приятель, однажды бросил: — Ты уж, Ярко, подальше от нашего двора держись. А то куры дохнут, корова мычит ночами… Не к добру это. Сердце сжалось, но он кивнул. — Ладно, — сказал тихо. — Я разберусь. Вечером он снова пришёл к бабке — той самой, что знала все деревенские поверья и умела заговорить зубную боль. — Бабка, — голос дрожал, но Ярко заставил себя говорить ровно. — Что со мной? Почему они… видят меня? Старуха долго смотрела на него, потом вздохнула: — Видит око, да зуб неймёт, — пробормотала она. — Ты уж не такой простой, каким кажешься, Ярко. Нечисть к тебе липнет, как мошкара к свету.