— У меня такое ощущение что вы, Рафаэль, уподобляетесь пчеле, которая протестует против мёда. Вам как будто не нравится собственная неподсудность.

— Представьте себе, что да. Не нравится. Мы медленно, но верно скатываемся в диктатуру самого отвратительного толка. Ордену нужны ограничения. Для него самого нужны.

— Воля ваша. И что же мы можем сделать учитывая, то что запись допроса не подходит в качестве доказательства?

— На ваше счастье, Влад, я обладаю полномочиями выдать вам, вернее вашему адвокату — господину Рейну, — он покосился на доппеля, — несколько верифицированных звукозаписывающих устройств. Запись сделанная на них считается достаточной и легальной уликой. К тому же эти устройства, ещё и невозможно обнаружить.

— Понятно, — вступил в разговор Макс, — значит, мне нужно под запись поговорить с этим Эбенезером о назначении нужного Хаверсонам судьи. Верно?

— Да, но, смотрите, вы, Макс, доппель. А это значит, что нежелательно вообще доводить дело до суда. Распознать доппеля очень сложно, но, к сожалению для вас, можно. И я вас уверяю, если что-то пойдёт не так, то Эбенезер, и тем более Хаверсоны, найдут нужные ресурсы для всесторонней проверки.

Поэтому ваш разговор нужно построить, так, чтобы на запись попала и фамилия интересанта, то есть Эбенезер сам должен сказать, что назначит нужного Хаверсонам судью. Если у вас получится, то никакого суда вообще не будет. Всё автоматически решится в вашу пользу.

— Понятно, что ж, думаю, что я справлюсь.

Потом Мендоса выдал Максу устройства, и он отправился на встречу с Хокингом, которая была назначена на шесть часов вечера в офисе господина секретаря. Узнав о месте я только поразился наглости этого старого козла. Проворачивать такие дела в здании собственной конторы, битком набитой камерами и микрофонами — это надо быть максимально наглым и уверенным в себе.

Ну или, что ещё хуже, у экзо всё настолько прогнило, что Хокинг и его схемы — только вершина коррупционной пирамиды.

Мендоса остался ждать Макса в том же номере гостиницы, где мы с ним разговаривали. Было хорошо видно, что паладин нервничает, видимо, это дело для него значило как бы не больше, чем для меня. Или он действительно идеалист и радетель за свой грёбаный орден, или, что вернее, он расчетливый карьерист, который с моей помощью хочет убрать со своего пути соперников и получить дивиденды в каких-то только ему известных закулисных интригах.

Впрочем, и то и другое меня устраивало.

Пока что устраивало, ведь не исключен вариант, что в какой-то момент он и меня с Максом захочет убрать, как нежелательных свидетелей. Улики-то, как ни крути, всё равно с душком. И значит, что мы в опасности.