— Понял… Логика, конечно, в этом есть… Идея неплохая, но чертовски опасная. Ладно, не мне судить, дело ваше. Пройдемте, только предупреждаю — заключенные не сразу приходят в себя. Криокамера — это вам не просто за решеткой сидеть.

* * *

Мы прошли по длинному, тускло освещенному коридору, вырубленному в скале. Стены местами были покрыты инеем. Слышался далекий, монотонный гул генераторов и систем жизнеобеспечения. Воздух с каждым шагом становился все холоднее и холоднее. Мы дошли до тяжелой металлической двери. Платон приложил ладонь к сканеру, что-то пробормотал, дверь со скрежетом открылась, и мы зашли в лифтовую кабину.

Она была огромной, обшитой сталью, с решетчатым полом. Когда мы зашли и двери закрылись, Платон ввел на панели длинный код. Лифт не поехал вверх или вниз — он поехал куда-то вглубь. Ощущение было странным, будто нас заглатывает эта скала.

— Этаж «ПЖ», — сухо пояснил Платон, не глядя на нас нажав на кнопку. Я догадался, что это значит — пожизненно осужденные.

Лифт остановился с мягким, почти неслышным стуком. Мы вышли не в коридор, а на металлический мостик, проложенный над бездной. По обе стороны от него, в несколько ярусов уходя в темноту, стояли ряды вертикальных криогенных камер. Саркофаги из матового армированного стекла и сияющего морозным блеском металла. Зрелище было завораживающее.

— Мы прибыли… — голос Платона звучал приглушенно. — Здесь навечно остаются в забвении те, кого нельзя исправить и кого нельзя выпустить назад наружу. Чье существование — постоянная угроза имперскому спокойствию.

Я прошел по мостику, невольно заглядывая в ближайшие камеры. Эти лица… Застывшие, обездвиженные, но не спящие. Глаза, широко открытые в немом крике или зажмуренные в последней гримасе боли. Рот, растянутый в беззвучном вопле. Ужас, отчаяние, безумие — все это было заморожено, законсервировано, как насекомое в янтаре. От этого зрелища стало на душе как-то не по себе, если честно… Это было хуже смерти, сейчас я это осознал окончательно. Вечная пытка осознания в ледяной темноте…

Мы прошли мимо десятков таких камер, пока не остановились у одной, расположенной в самом конце ряда, у стены. Платон кивнул и сказал:

— Ваша птичка покоится здесь… Вот в этой криокамере.

Я посмотрел внутрь. Там был он, Север собственной персоной. Прямо передо мной, как будто мы с ним и не прощались тогда, в больнице.

Он был совершенно другим. Его лицо, в отличие от соседей, не было искажено гримасой ужаса. Оно было спокойным, суровым, губы были сжаты в тонкую твердую линию, но в их уголках застыла та самая, едва уловимая усмешка. Не высокомерная, а уверенная. Даже в анабиозе Север не выглядел побежденным: бывший босс будто просто закрыл глаза, чтобы обдумать свой следующий ход. В этот момент я подумал, что этот сукин сын даже отсюда смог бы сбежать со временем.