В овине царила своя напряженная тишина, нарушаемая лишь грохотом снаружи.

Сосновский смотрел, не отрываясь. Его лицо было каменным, но в глазах, прищуренных от ненависти, плясали отблески пожаров. Он видел гибель людей в карьере, он видел немало зверств фашистов, и вот теперь — как одна из иллюстраций закономерного возмездия. Теперь каждый взорвавшийся немецкий танк был для него каплей живительного бальзама. «Гори, гад! Гори!» — беззвучно шептали его губы. Коган, стоявший рядом, вцепился побелевшими пальцами в край подгнившей доски и улыбался:

— Молодцы, соколы, работу знают. Бьют по головам, отсекают хвост… Чистая работа.

— Русь… — раздался рядом еле слышный в грохоте налета голос Витольда. — Мать… Ты не прощаешь поругателей. Ты посылаешь им огонь и сталь.

Штурмовики, отбомбившись и расстреляв боезапас, уходили обратно в сторону солнца, их рев постепенно стихал. Но ад на земле не утихал. Колонна горела. Десятки машин, танков, орудий превратились в черные, дымящиеся остовы. По шоссе, будто раскаленная река, растеклась лужа расплавленного асфальта. Воздух дрожал от жара, и сквозь треск огня и редкие выстрелы доносились отчаянные крики раненых.

Тишина в овине стала иной. Грохот сменился звенящей, оглушительной пустотой. Четыре человека смотрели на это пекло, и у каждого на душе было свое. Но для всех них этот страшный, жестокий спектакль смерти был одним — справедливым возмездием. И зарево горящей вражеской колонны было для них не светом апокалипсиса, а первым проблеском грядущей, еще далекой, но уже неизбежной победы.

Сосновский как будто неожиданно ожил. Он схватил Когана за локоть, повернулся к Буторину.

— Вот оно, ребята, пошли, выкатываем мотоциклы!

— Ты что? — неуверенно спросил Буторин, все еще не понимая, что задумал Михаил.

— Там сейчас ужас, месиво и… документы…

Мотоциклы взревели и понесли четырех человек в сторону дороги, где огонь, черный дым и смерть собирали свою жатву. При приближении к дороге все чаще встречались обгоревшие изуродованные обломки техники, тела фашистов. Клубы дорожной пыли, поднятые сотнями шин и гусениц, смешались теперь с пылью, гарью, пеплом, выброшенными разрывами бомб и ракет. Все это вместе с осязаемым ужасом висело в воздухе удушающим маревом, сквозь которое солнце пробивалось мутными, расплывшимися бликами. Дорога, точнее, то, что от нее осталось, была усеяна металлическими обломками, обгоревшими каркасами автомашин, мотоциклов. Грузовики «Опель-Блиц», опрокинутые на бок, вздувшиеся, с развороченными внутренностями, застыли с торчащими в небо разбитыми фарами, словно слепыми глазами. Бронетранспортеры, похожие на разорванные консервные банки, искалеченная техника, у которой оторваны гусеницы, а башни сорваны с остовов неведомой силой.