Снизу, из карьера, еще долго доносились редкие выстрелы. Потом стихли и они. Воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь натужным лаем собак и грубым смехом немцев, убирающих оружие. Оперативники лежали, не в силах пошевелиться, прикованные к земле свидетельством чудовищного, немыслимого зверства. Они были солдатами, они видели смерть, но это была не война. Это был конвейер смерти, холодный, расчетливый ад, разверзшийся после ясного августовского дня в донской степи.
Буторин первым поднял голову. Его лицо было серым, как пепел.
— Ползем назад. — Его голос был глухим и безжизненным. — Запомним это. Запомним всё. И живыми дойдем. Чтобы рассказать.
Они поползли прочь от этого места, от этого смрада смерти и пороха. Они уползали, и каждый знал, что этот день, этот час, этот запах смерти, крови невинных навсегда останется в них незаживающей раной, самым страшным уроком, напоминающим о том, с кем они воюют. И за что.
Глава 8
— Мне кажется, я вижу Волгу, — стоя с биноклем на холме, заявил Сосновский. — Или это воздух так струится и кажется водой.
— Может, и воздух. — Коган старательно перематывал портянку. — А может, и не мираж. До Волги всего около тридцати километров. Что там в округе делается? Немцев не видно?
— Нет, на дорогах никого, хотя я и дорог тут не вижу. А вот что я вижу, так это какую-то деревушку, хуторок какой-то. Рефлекс — видишь жилье, сразу жрать хочется. Понимаешь, что фашисты всех обобрали до нитки. Сами видели, как они села грабят. А все равно рефлекс остался. Так и кажется, что из трубы дымок завьется, пирожками запахнет.
— Может, замолчишь уже, — простонал Буторин. — От твоих фантазий пустой желудок в трубочку сворачивается.
— Молчу, — примирительно поднял руки Сосновский. — Молчу, как статуя.
Балагурил Михаил не случайно. Он пытался подавить страшные воспоминания. Уныние от увиденного в кратере рядом с веткой железной дороги оставило тягостное впечатление у всех. И тем более что они ничем не могли помочь этим людям. Только если открыть огонь и умереть рядом с ними. Но и после ряда шуток, которые он отпускал, на душе легче не становилось.
— Маршрут такой, — заговорил Сосновский уже серьезно. — Спускаемся в балку, обходим стороной хутор, а потом вдоль речушки до самой Волги, если получится. Обычно в пойме рек и растительность погуще, и рельеф посложнее. Если что, есть где спрятаться. Может, удастся рыбы наловить.
— Ладно, видно будет, — отозвался Буторин.
— Мы в экспедиции рубашкой ловили, — неожиданно вставил Витольд. — Кажется, помню, как именно. Можем попробовать.