– Ты сегодня какая-то притихшая.
Я слышала, как ее ногти постукивают по аметистовому амулету на шее. Мама всегда так делала, когда нервничала.
– Что-то случилось?
Между нами повисла тишина, протянувшаяся через Атлантику, пока я решала, говорить или нет.
– Сегодня я получила письмо от Рейчел.
– О! Как она?
– Я его удалила, не читая.
Мама неодобрительно цокнула. Невидимый нож скользнул мне под ребра и провернулся. Я снова промахнулась.
– Вы же были так близки. Отпусти прошлое. Обида отравляет душу.
– Хотела бы я, чтобы все было так просто, – процедила я. Обида? Серьезно? Мама правда думает, что все дело в этом?
Я с досадой уставилась в окно на реку Корриб. Не хочу слышать ни слова от Рейчел, хватило одного раза. Ее яростные обвинения до сих пор звучали у меня в голове как проклятие, хотя прошло почти два года.
Брат был бы жив, если бы не ты.
– Ни за что не угадаешь, кого я вчера встретила в супермаркете, – мамин приторно-сладкий голос прорвался сквозь горечь воспоминаний. Она болтала без умолку, будто мне страшно интересно, кого она там встретила, лишь бы не касаться темы Рейчел и всего, что между нами произошло.
Не то чтобы я горела желанием ворошить прошлое, но все-таки ожидала хоть капли сочувствия, а не монолога о чужой ветчине. У меня был лучший учитель по части ухода от трудных разговоров. И да, зря я позвонила маме.
Умение справляться с негативными эмоциями – не наша сильная сторона. Мама придерживалась подхода: «никакого негатива». Она настаивала, что его нужно выметать из дома с помощью разных позаимствованных ритуалов по очищению энергетики. Запах шалфея и глубокие звуки тибетских поющих чаш каждый день витали по дому. В детстве мама внушала мне, что плачут только слабые.
Она считала, что грусть и депрессия – осознанный выбор, и максимум, что делала, это пыталась отвлечь страдающего человека. Так она «помогала» мне. Мороженое, если соседские дети не пускали меня в свой надувной бассейн. Девичьи ромкомы, когда я переживала расставание с парнем в старших классах.
Когда-то именно Рейчел убеждала меня не держать в себе черные мысли. Она познакомила меня с Ризом, последним человеком, кому я по-настоящему открылась. Теперь он мертв, она винит меня в его смерти, и мне некому довериться, когда на пороге снова стоит тьма.
– Обеденный перерыв заканчивается, – сказала я, радуясь честному предлогу свернуть разговор.
– Рада слышать, что у тебя все хорошо, милая. Переживаю, как ты там одна, – мама беззаботно хихикнула. Она явно радовалась тому, что звонок прервется до того, как я разрыдаюсь и испорчу ей все планы на день. – Хотя зря я волнуюсь. Ты же с легкостью заводишь друзей.