Я уже понадеялся, что больше никого не будет, ан, нет. Есть заявитель, и это опять женщина.

Молодая — лет двадцать семь, миловидная. Я ее не знаю, стало быть, ни она сама, ни ее семья ни в чем противозаконном не замечены.

— Здравствуйте. Мне очень нужно проконсультироваться с сотрудником милиции, — сказала женщина.

— Присаживайтесь, — показал я на стул для посетителей. — Я участковый инспектор, фамилия Воронцов, зовут Алексеем Николаевичем. Вы же с моего участка?

— С вашего, — кивнул женщина. Потом поинтересовалась: — Простите, а постарше никого нет?

Я немного обиделся — ишь, возраст ее мой не устраивает, потом сказал:

— Есть председатель Совета общественности, но он сотрудником милиции не является. Впрочем, — оживился я, — если вы так настаиваете, то можно проконсультироваться и с ним.

— Нет, мне нужен сотрудник милиции, который мне скажет — как действовать дальше.

— Я вас слушаю, — сделал я каменное лицо.

Женщина еще раз посмотрела на меня, видимо, снова оценивала мой возраст. Но все-таки решилась.

— Как действовать в том случае, если вас изнасиловали? Подавать заявление в отделение, или в прокуратуру?

Изнасилование? Вот чего мы не любим, так это изнасилований. Самые поганые преступления, и доказывать их чрезвычайно сложно. И не участковые этим видом преступлений занимаются, а следователи прокуратуры и уголовный розыск.

Но в сущности, узнав о подобном преступлении, я все равно должен принять меры. В первую очередь, конечно, убедиться, что жертва окончательно решилась на подачу заявления. Дело это деликатное, огласка нежелательна, и если отягчающих обстоятельств не было, то привлекать обидчика к уголовной ответственности или нет — решение исключительно за потерпевшей. Частно-публичное обвинение, так сказать.

Да-а, дело деликатное, огласке не подлежащее. Я тут же вспомнил, с каким придыханием некоторые наши звёзды из моего будущего вещали из телевизора на весь мир: Ах — ах, я была ещё совсем несмышлёной, а этот негодяй! Я его назвать не могу! (Тут же следовал такой толстый намёк на какую-нибудь знаменитость, что не догадаться было просто невозможно). Пользуясь моей зависимостью! Трогал меня за коленку! И выше! И сзади! И спереди! Вот здесь, здесь и здесь! Ах! Ах! А потом! Я не могу произнести это на камеру! Я все тридцать лет испытывала нравственные страдания. И, наконец, решилась. Об этом молчать нельзя!

И ни капли неловкости в невинных глазах. О, времена! О, нравы!

Однако, к делу. Можно, конечно, отфутболить девушку в отделение к дежурному без больших зазрений совести. Многие мои коллеги так бы и поступили. Но ведь она пришла за консультацией, так почему бы и не поразбираться?