Уж не знаю, с чего это пришло мне в голову, но только выбрав плавучий якорь, я вдруг кинулся в каюту, выдвинул ящик и извлёк на свет божий кожаную сумочку с астролябией. С тех пор, как я получил эту загадочную штуковину от Дары, я, конечно, не раз её рассматривал, даже, повинуясь какому-то наитию, старательно перерисовал карандашом в дневник взаимное расположение всех лимбов, ползунков и символов — но вот применять по назначению попыток не предпринимал. Видимо, на внезапную эту мысль натолкнул меня острый блеск на дальнем мысу острова — мои усилия по расчистке зеркальных чаш и дисков от гуано не пропали даром, и теперь странный маяк исправно отбрасывал в океан солнечные блики — и это несмотря на то, что солнце то и дело скрывалось за летящими по небу облачными полосами.

Как и что следует делать с таинственным прибором, чьё назначение явно далеко выходит за рамки обычной навигации, я, разумеется, понятия не имел. Запомнил только манипуляции, которые выполнял с астролябией сначала мастер Валуэр, а потом и Дара — перед тем, как войти на Фарватер. И постарался проделать нечто похожее — поднял прибор к глазам, поймал сверкающую точку маяка в бронзовый кружок центрального ползунка, совместил с выступающим штырьком на одном из лимбов — и, затаив дыхание, нажал рубчатый рычажок в центре. И…. ничего не произошло — астролябия чуть слышно звякнула, рычажок подался на несколько миллиметров под подушечкой моего пальца и сразу же вернулся на место — видимо, в действие пришла скрытая пружинка. Я немного подождал, убрал астролябию обратно в чехол и потянулся к рычагу сектора газа.

Чего я ждал от этого очевидно бессмысленного действия? Понятия не имею. Сделал — и сделал, а теперь пришло время заняться и серьёзным делом. Я оглянулся, проверяя, на месте ли надувнушка — она по-прежнему болталась в волнах на буксирном конце в десятке метров за кормой «Штральзунда», — прикинул направление волн, ветра — и дал ход…'

Я даже не пытался устроиться на ночь на «Штральзунде» — вставшую на якоря посреди лагуны догу болтало так сильно, что сразу стало очевидно, что ничего хорошего из такой попытки выспаться не получится. Я проверил ещё раз якорные канаты, завёл на всякий случай третий, запасной якорь в сторону близкого пляжа, и в три приёма свёз добычу на берег. До темноты было ещё далеко; ветер то принимался дуть сильнее, то успокаивался; грозовой фронт, чреватый неслабым штормом, прошёл стороной, освежив меня недолгим, но вполне тропическим дождичком. Я заново поставил палатку, натянул поверх неё дополнительный тент и стал прикидывать, чем заняться сперва — запустить загребущие ручки в тюки с добром, или воздержаться пока и позаботиться о хлебе насущном — тем более, что с самого утра у меня маковой росины во рту не было. Возиться с ощипываением, потрошением и запеканием в глине фазанов не хотелось, и я решил смалодушничать и разогреть на обед банку тушняка, сдобрив это нехитрое блюдо поджаренной на свином жиру картошкой и парой наструганных луковиц.