— Ну, знаете ли, Егор Александрович! — оскорбилась завуч. — Это ни в какие ворота не лезет! Это какую же, позвольте узнать?

Я довольно ухмыльнулся про себя: женское любопытство вещь неистребимая в любом веке любой эпохи.

— Вы, Зоя Аркадьевна, выразили самую главную мысль дня… — я сделал паузу, наслаждаясь мыслительным процессом на лице Шпынько.

Завуч мучительно пыталась вспомнить, что же такого сказала в самом начале нашего разговора, что я так спокоен и уверен в бессмысленности процедуры нынешней словесной экзекуции.

— Вы сказали, что торжественная часть произвела положительное впечатление на товарища Григорян, — выдал я с улыбкой. — А это значит что?

— Ничего это не значит! — воинственно заявила завуч.

— Нет, многоуважаемая наша Зоя Аркадьева, — не согласился я. — Это означает, что весь наш с вами диалог… прощу прощения, весь ваш монолог в мой адрес совершенно бессмысленный. Потому что главная задача выполнена и перевыполнена.

— Какая задача? — нахмурилась Шпынько. — Что вы несете, Егор Александрович? Вы что, пьяны?

— Никак нет, трезв, как стеклышко, а хотелось бы.

— Что-о-о? — тут же вскинулась Шпынько.

— Шучу, дорогая Зоя Аркадьевна. Так вот, задача выполнена — начальница вас похвалила. Ведь похвалила же? — я вдруг взял и подмигнул Зое Аркадьевне. И теперь с удовольствием наблюдал за катастрофически быстрой сменой эмоцией на лице завуча. От моей выходки школьная воспитательница сначала растерялась, потом возмутилась, открыла было рот, чтобы высказать своё завучевское: «Как вам не стыдно, Егор Александрович!», но почему-то передумала, хотя я был готов.

— Подите прочь, — устало выдавила из себя Зоя Аркадьевна и тяжело опустилась на стул.

— С вами все в порядке? — растерялся теперь я. — Может водички?

— Уйдите, товарищ Зверев, — сдавленным голосом произнесла Шпынько, низко склонилась над столом и зашуршала какими-то бумагами в ящике.

— До свидания, Зоя Аркадьевна, — я растерянно топтался на месте.

В голове промелькнул диалог, который раз за разом происходил между мной и внучкой моей соседки, бабы Нюры. Разговор обычно случался после того, как девчонка сильно накуролесит:

— Что, ругается? — каждый раз интересовался я, угощая маленькую Варю летними яблоками из своего сада.

— Молчит, — тяжело вздыхала семилетняя преступница.

— Так это же хорошо? — утешал я юную хулиганку.

— Плохо, дядя Саныч, очень плохо, — еще тяжелее вздыхала мелкая шкода.

— Да почему же?

— Лучше бы орала. Раз молчит, точно накажет, — с детской обреченностью в голосе печально отвечала Варюха. Затем брала очередное яблоко, и торчала у меня до вечерних сумерек, время от времени заглядывая на своей участок через щелку в общем заборе.