Куда хуже та вечеринка. Интересно, сойду ли я за местного парня? Вроде премудрости здешних мест все освоил, но кто знает, как будет со стороны? Не посыплюсь ли я при виде знатных особ?

Несмотря на пережитое, я слегка волновался. Надо было тренироваться, чтобы все прошло гладко. Только как это сделать, и есть ли вообще в этом смысл?

Терзая себя глупыми мыслями, я снял новый костюм и постарался сложить его аккуратно, в надежде, что ткань как-то разгладится. За годы холостяцкой жизни не раз уже это проделывал. И постоянно случалось чудо или мне просто казалось…

Чтоб немного отвлечься, я подошел к окну, открыл створку и вдохнул прохладный воздух яркого утра.

— Фух, благодать, — сказал вслух, прогоняя налетевшую грусть.

— И благо взять, ешкин дрын, — сказала какая-то девушка.

Я высунулся чуть посильнее и заметил красивую блондинку, которая сидела на корточках на балконе рядом с моим окном. Она была одета в серую робу, но попа все равно выделялась, маня аппетитным видом.

Девушка что-то терла, низко склонив голову. Она ощутила мой взгляд почти на физическом уровне, вздрогнула и обернулась, превратившись в… Михалыча.

— Тьфу ты, черт старый! Так до греха доведешь! — вскрикнул я.

— А, это ты… проститут, — прищурившись, сказала блондинка.

— Кто бы гавкал, вообще-то.

— Ага, я-то хоть по первому зову в постель не идут.

Кстати, насчет постели. Сразу стало понятно, кто за нами подсматривал. Захотелось придушить эту сволочь! Не дал рабский долг выполнить, падла.

Я потянулся в сторону, но достать Михалыча было трудно. Он громко взвизгнул и шлепнул меня по руке мокрой тряпкой.

— Куда грабли тянешь, ушлепок?! И баба твоя страшная, как зараза! — истерично закричал он.

— Вообще-то она не моя. Чего-чего ты сказала?

Я, конечно, все понимал, но назвать Лильку страшной мог только слепой идиот.

— А того! Эта сука жопастая — жирная! И сиськи у нее огроменные. С такими только в стойло вместо коровы.

— К чему ты клонишь, Михалыч… — недоуменно процедил я.

— А к тому, что видеть этого не могу. Когда парни симпатичные лучшие годы на таких мымр сливают. А нормальные женщины вот — вкалывают с утра до ночи, как проклятые.

— Ты чего мелешь, рабыня Изаура? У тебя что ль пуговицей сосок защемило? — могильным голосом сказал я.

Когда мужик, пусть и в женском теле, о таком говорит, становится как-то тошно. Михалыч уставился на меня, будто увидел судебного пристава. Он икнул и поправил робу, будто она, и правда, мешала.

— Охренеть, что творится. Че я такое несу?

— Ничего, мой давай, — махнул рукой в его сторону.

— Ага, легко гавкать. Мыть, не баб с утра чпокать, — сказал мой старый знакомый и отвернулся.