нужен. И кофе. Когда мы поднялись на палубу, солнце уже стояло высоко, заливая воду золотом. Ветер гудел в такелаже. Паруса пели низким, гудящим звуком. И прямо по курсу, на горизонте, вырисовывалась тёмная, неровная черта. Остров Шёпотов. Скалы, покрытые мхом и лианами, узкая бухта, скрытая от штормов. Мы подошли к борту, стоя плечом к плечу. Его рука нашла мою, пальцы переплелись. Никто не обращал на нас внимания. Матросы были заняты парусами, капитан — штурвалом. Мир существовал. Но здесь, у перил, он сузился до точки. До дыхания. До тепла. До невысказанного, которое висело в воздухе, тяжёлое, сладкое, неизбежное. — Завтра, — сказала я тихо, глядя на приближающийся берег. — Завтра, — подтвердил Кейн, сжимая мою ладонь. Его большой палец медленно провёл по моим костяшкам. — А сегодня… сегодня просто плывём. Вместе. Глава 16. Нежность в темноте Кейн День стёрся в памяти, как след на мокром песке, оставленный приливом. Часы слились в единый, непрерывный поток: перетянутые ванты, пересчитанные узлы, тихий, деловой разговор с капитаном о подводных течениях и острых рифах, что прятались чуть левее курса. Бесконечный скрип такелажа под напором ветра, гулкий стук копыт Ветки о палубу, когда выводили её проветриться, запах смолы, соли и пота, въевшийся в ткань куртки, в кожу, в волосы. К тому времени, как небо начало густеть, окрашиваясь в глубокие, бархатные тона индиго и пурпура, усталость навалилась на мои плечи тяжёлым, тёплым одеялом. Но моя усталость была привычной. Знакомой. Я носил её годами, как второй доспех. Её усталость была иной. Я стоял в дверном проёме каюты, плечом касаясь косяка, и смотрел на Элайну. Лампа горела тихо, фитиль едва трепетал в сквозняке, отбрасывая длинные, дрожащие тени на деревянные переборки. Воздух внутри был густым, прогретым за день солнцем, пахнущим воском, старой древесиной и той особой, чистой свежестью, что остаётся после сильного ветра. Она сидела в кресле у иллюминатора, поджав ноги, руки безвольно лежали на подлокотниках. Голова слегка склонена набок, прядь медных волос упала на щёку, закрывая часть лица. Дыхание было ровным. Глубоким. Без единого напряжения. Я знал, что она не спала ещё десять минут назад. Знал, потому что видел, как она смотрела на поднос, который я оставил на столе: твёрдый сыр, горсть сушёного инжира, ломоть чёрного хлеба, кружка разбавленного вина. Она даже не притронулась. Просто сказала, что посидит минуту. Что посмотрит, как первые звёзды пробьются сквозь сумерки. Но качка корабля была колыбелью.