если догонит. Угадывать не люблю. Предпочитаю двигаться быстрее. Элайна рассмеялась. Звук был лёгким, свободным, подхваченным ветром, что наконец-то пробился сквозь туман и донёсся до нас с океана. — Пошли, — сказала она. Поправила сумку на поясе. Кристалл отозвался ровным, глубоким гулом. — Он тянет вглубь. Я кивнул. Взял поводья. Повёл лошадей вперёд. Элайна шагнула рядом. Наши плечи соприкоснулись. Тёпло. Надёжно. Первый шаг на мох был мягким. Влажным. Земля поддалась, но не провалилась. Запах гниющей листвы ударил в нос, смешиваясь с ароматом цветущих орхидей, свисающих с ветвей, как бледные фонари. Воздух стал гуще. Тяжелее. Влажным, как парная баня, но живым. Джунгли острова дышали. Шептали. Ждали. Мы шли в тишине. Только скрип сёдел, стук копыт по корням, шуршание листвы под ногами, да редкие крики птиц, что перекликались где-то в кронах. Кристалл пульсировал ровнее. Направлял. Не торопил. Просто вёл. Я чувствовал её рядом. Не физически. Внутренне. Как якорь. Как компас. Как то, ради чего стоило идти в темноту. В неизвестность. В шёпот, что мог обмануть, мог сломать, мог забрать. Но не сейчас. Сейчас был только путь. И мы на нём. Вдвоём. И я знал одно точно: что бы ни ждало нас за зелёной стеной, за болотами, за тенями, за древними тайнами острова, я не отпущу её руку. Не дам шёпоту разлучить нас. Не позволю страху победить. Потому что любовь, которую я назвал той ночью в трясине, была не слабостью. Была силой. И я нёс её в себе, как клинок. Как щит. Как истину, которую больше не прятал. Джунгли сомкнулись над нами. Туман остался позади. Путь начался. ------- Элайна Воздух здесь не просто окружал — он обнимал, давил, проникал в лёгкие, в поры, в самую глубину сознания. Он пах прелой листвой, сырой корой, забродившим нектаром диких орхидей и чем-то древним, металлическим, напоминающим остывшую кровь земли. Джунгли не просыпались. Они просто меняли фазу. Ночные шорохи, шуршание невидимых тварей в подлеске, тихий скрежет насекомых о стволы — всё стихло, уступив место густому, многоголосому гулу. Где-то в вышине, за пеленой переплетённых лиан и мшистых крон, крикнула птица с переливающимся оперением. Звук был резким, почти стеклянным, эхом отразился от скал и растворился в зелени, оставив после себя лишь вибрацию, дрожавшую в костях. И шёпот. Он не был где то на грани сознания. Не был словами. Это было давление. Тихое, навязчивое, скользившее между стволами деревьев, как сквозняк в старом доме. Будто сам воздух помнил чужие тайны, чужие страхи, чужие невысказанные