Она произнесла это так, словно осторожно вытягивала нить из кокона.

Бабушка всегда была такой: она подбирала слова бережно, словно касалась чего-то хрупкого, и только потом обращалась к собеседнику. Иногда из-за этого ее японский звучал немного неуклюже, но сама эта манера оставалась неизменной всю ее жизнь. По крайней мере, со мной она всегда была именно такой. Почему у нее это так легко получалось, безо всякого усилия, как будто это было для нее таким же естественным, как любое привычное движение? Даже сейчас я иногда вспоминаю об этом и не перестаю удивляться. Может быть, дело было в том, что японский не был для нее родным языком? Наверное, именно поэтому между ней и словом всегда сохранялось какое-то напряжение — по крайней мере, до самого конца не возникло той фамильярной небрежности, которая появляется, когда язык становится слишком уж своим. Она не позволяла словам течь по инерции и всегда старалась быть как можно точнее. И, сказав что-то, не считала дело завершенным: ей как будто важно было понять, уловил ли собеседник ее слова именно так, как она хотела. Наверное, именно в этом и состояло то, что делала бабушка.

Когда бабушка заговорила со мной, я вздрогнула и подняла голову. Она продолжила:

— Если это так, то и поправлять, и лишний раз уточнять что-то тоже имеет смысл.

Как она поняла, о чем я думаю? Я по-настоящему удивилась и сказала:

— Знаешь, а я и правда сомневалась, сказать все-таки это вслух или лучше промолчать.

Она с улыбкой закивала:

— Угу, угу.

И больше ничего не сказала.

В тот день, закончив обед, бабушка ушла: ее попросили провести в сельском клубе у подножия гор занятие по приготовлению фруктового кекса и короткий урок по разговорному английскому. Бабушка собиралась прямо на английском рассказывать, как печь фруктовый кекс.

— Надеюсь, мой английский меня не подведет, — сказала она с необычной для нее тревогой в голосе, и мне стало смешно.

Днем, когда дома никого не было, я за кухонным столом делала уроки, заданные на зимние каникулы, а после пошла в гостиную. Погода казалась такой теплой и солнечной, что я открыла окно, легла на ковер и стала рассеянно наблюдать за происходящим во дворе. Между сухими травинками проглядывала молодая, нежная зелень, и на нее лился мягкий зимний свет. Где-то совсем рядом слышалось тихое «хин-хин-хин» — так кричала горихвостка. Меня совсем разморило, и я начала засыпать.

Я уже дремала, когда вдруг совсем близко раздался пронзительный куриный крик, и я проснулась. Петух разгребал землю и что-то клевал. Ночью куры спали в курятнике, а днем свободно бродили по двору. Поодаль две курицы усердно клевали землю. Разглядеть было трудно, но, похоже, они нашли какого-то жука или червяка. Их взгляды были устремлены в одну точку на земле. И тут петух мигом подскочил и, словно так и положено, забрал добычу себе. Потом такое повторялось снова и снова. Глядя на это, я почему-то начала злиться. Во-первых, мне не понравился его заносчивый вид. С чего это он так важничает? Яйца-то ведь все равно не он несет. То, что упрек «яиц не несет», был не слишком справедлив, я и сама понимала. Ведь петух в этом не виноват, и к тому же было очевидно, что я сужу с точки зрения человеческой выгоды. Но когда захлестывают эмоции, человеку становится трудно оставаться беспристрастным.