— Блэки, — мама поднялась и повернулась к окну, — со мной теперь все в порядке. Ты можешь идти туда, куда хочешь.
А потом, помолчав мгновенье, мама громко сказала:
— Можно!
В тот же миг занавеска снова шевельнулась, и мне показалось, будто за окном мелькнула черная тень. Я затаила дыхание. Но больше ничего не было слышно, и снаружи снова стало тихо.
Когда мама повернулась ко мне, губы у нее были крепко сжаты. Я подумала, что она сдерживает слезы, чтобы Блэки за нее не волновался.
Это была не «страшилка» вроде тех, что обсуждают с друзьями, и все же в тот момент я почувствовала какой-то пробирающий до мурашек холодок.
Через несколько дней мама с грустью в голосе сообщила, что черная тень на дороге больше не появлялась. Когда она рассказала об этом бабушке по телефону, та только сказала: «Блэки был очень любящим псом». А вот папа совсем в это не поверил. Говорил, что маме просто мерещится, потому что она до сих пор чувствует вину перед Блэки. Вот если бы это видели сразу несколько человек и все признали бы, что это правда случилось, — тогда другое дело.
Наверное, папина позиция и была тем самым «взрослым взглядом» на вещи. Но даже сейчас я иногда вспоминаю тот холодок, и мне кажется, что это все-таки были не те мурашки, что бывают от страха. Было чувство, будто столкнулся с чем-то не из этого мира, но все же это ощущение нельзя назвать страхом. В нем было что-то более серьезное, почти духовное.
Я начала понимать и другое: папины «факты» и «истории», которые живут в сердцах людей, — это совсем разные вещи. Их нельзя путать. Но что именно в каждый отдельный момент окажется правдой для тебя самого, наверное, можно только тихо решать про себя.
Зимний полдень
На кухне шумело радио и клубился пар.
— Доброе утро, Май! Ты уже проснулась? — улыбнулась бабушка, заметив меня сквозь облако пара.
Она была англичанкой, но с молодости жила в Японии и говорила по-японски совсем свободно. С тех пор как я пошла в начальную школу, на все длинные каникулы я приезжала погостить к бабушке. В этот раз — в шестом классе, то есть на последних зимних каникулах начальной школы. Дедушки уже не было, и бабушка жила одна.
— Доброе утро, бабушка.
Я была еще совсем маленькой. Проснувшись и обнаружив, что бабушки нет рядом, я в полусне вышла на кухню прямо в пижаме.
— Холодно же, — сказала бабушка и, сняв со стула свою вязаную шаль, набросила мне на плечи, после чего завернула меня в нее потеплее.
Шаль была насквозь пропитана дымом очага. Меня окутал запах копоти. Стоит мне теперь вспомнить тот дом зимой, как вместе с воспоминанием всегда возвращается и этот запах. Дымный, но теплый. Как бы ни щипало от дыма глаза до слез и частого моргания, ничто не могло сравниться с тем немного сырым, простым и честным теплом.