— Правда? А петух не будет теперь все время за мной… охотиться?

— Нет, до такой степени злопамятными они не бывают. Переспит ночь — да нет, он уже, наверное, и так все забыл. Куры вообще такие. Все хорошо, не беспокойся.

Бабушка пододвинула ко мне кусочек кекса. Он был тяжелый, плотный, набитый всевозможными сухофруктами и орехами. Потом подала мне горячий чай, наполовину разбавленный молоком. Для меня бабушка всегда наливала побольше теплого молока.

— А вдруг нет? Раз он так разозлился, может, на самом деле я его очень задела.

Я отпила глоток молочного чая.

— Вот я бы точно не смогла забыть, если бы на меня кто-то однажды напал, — сказала я и, немного помолчав, тихо добавила: — Наверное, я вообще довольно ранимая.

Возможно, в тот момент я приоткрылась. Думаю, я словно выжидала, как бабушка отреагирует на мои слова. Она всегда принимала меня такой, какая я есть, но я еще не знала, насколько готова она будет по-настоящему вникнуть в мои подлинные, сильные переживания. Дети, сами того не замечая, устраивают взрослым такие тяжелые «испытания». А взрослые часто не замечают, что их сейчас испытывают. И потому отвечают кое-как, отделываются чем-то поверхностным. Хотя на самом деле в такие мгновения нужно уделить ребенку как можно больше внимания. Но моя бабушка была из тех, кто это понимал.

Бабушка кивнула, а потом вдруг сказала:

— А давай польем кекс кремом?

С этими словами она встала, достала из корзинки яйцо, разбила его в маленькую миску и размешала. Потом налила в небольшой ковшик молоко, добавила сахар и кукурузный крахмал — сразу вместе. Быстро все перемешивая, она поставила ковшик на огонь и, продолжая помешивать, понемногу влила туда взбитое яйцо. Когда смесь запузырилась, она добавила туда сливочное масло. Я могла бесконечно наблюдать за тем, как все эти движения без единой заминки плавно перетекают одно в другое. И даже сейчас эта картина стоит у меня перед глазами. Настолько ясно, что я, кажется, могла бы комментировать ее в прямом эфире.

Сняв ковшик с огня, бабушка продолжала помешивать крем и медленно, словно вытягивая слова из самой глубины себя, сказала:

— Ничего не поделаешь. В твоей природе заложено глубоко чувствовать вещи, и с этим остается только смириться.

Услышав это, я покраснела. Сначала меня кольнули растерянность и внутренний протест, а потом пришло облегчение. Такое облегчение, как когда опускаешься в горячую ванну: в первый миг тело невольно напрягается, но потом постепенно расслабляется. Это была та самая полная, безоговорочная успокоенность, когда понимаешь: эта вода на твоей стороне, можно больше не сопротивляться. Слова о том, что с такой натурой ничего не поделаешь, были полной противоположностью привычному «стань сильнее, чтобы тебя ничто не могло ранить». И все же в них была какая-то странная убедительность. Мне и раньше казалось, что, сколько бы я ни старалась, пока я остаюсь собой, что-нибудь все равно будет причинять мне боль. Но в тот момент, хотя бабушка, можно сказать, вынесла мне окончательный приговор, я почему-то не почувствовала, будто впереди одна беспросветная тьма. Наоборот, на душе у меня стало светлее. Да, именно так: будто где-то впереди на моем пути зажегся слабый огонек. И бабушка продолжила: