А что если попробовать сконцентрироваться на рычании бесноватого?

Я так и сделал. Решительно отринул всё второстепенное и сосредоточился на рычании одержимого. И вскоре что-то начало получаться…

Меня охватило потустороннее оцепенение. Мир будто потерял свои краски. Даже тьма стала не тьмой, а предрассветной серостью. Стены же стали какими-то эфемерными, бесплотными. Я не мог пошевелиться. Даже глаза отказались подчиняться своему законному владельцу. Но в то же самое время моё сознание, словно расширилось, охватив чуть ли не весь этаж. Наверное, даже не сознание, а что-то иное… Я, как наяву, почувствовал за стенами сгустки нечеловеческого голода. Одни были ярче, полыхали, как костры в ночи. Другие — много слабее. Тлели, точно прогоревшие угли. Виной ли тому разное расстояние, на котором они находились от меня, или что-то другое? Скорее второй вариант, поскольку сгусток голода слева от моей камеры и справа ощущались по-разному, хотя кормят, наверное, всех одинаково. Тогда точно дело не в расстоянии. А, скорее всего, в развитости беса? Тот, который менее голоден, более сообразительный? Видать, так и есть.

А что же касается числа бесноватых, то мне удалось нащупать пару десятков. Притом, все они сидели в камерах по двое. И как только я подсчитал их количество, то меня пронзила невероятная слабость, а левая кисть заполыхала так, будто попала в бочку с серной кислотой.

Меня мгновенно выкинуло из этого серого состояния, которое я сразу окрестил «бесовской транс».

— Аа-а-а, — простонал я, пуча здоровый глаз.

Слабость выкручивала меня, как трудолюбивая домохозяйка половую тряпку. По лбу стекали ручьи пота, а зубы выстукивали затейливый мотив. Каждый мускул отдавался болью.

Глядишь, если бы я находился в нормальном состоянии, а не избитом, то «бесовской транс» не так бы полоскал меня. А сейчас же мне около четверти часа пришлось отлёживаться. Но это время я использовал с пользой. Придумал кое-какой план. Вот только бы бесы выполнили мои приказы.

Я снова погрузился в «бесовской транс». Причём, быстрее, чем в первый раз. И сосредоточился на одном из бесноватых, который сидел в соседней камере. Судя по накалу голода, он был сообразительнее своих коллег.

Максимально настроившись на него, я прошептал:

— Умертви плоть, которая служит тебе вместилищем.

Одержимый никак не отреагировал. То ли он всё равно тупой, как сапожок, то ли я делаю что-то не так. Может, повысить голос?

Я так и сделал. В итоге через несколько секунд чуть ли не орал в своей камеры. Из-за чего до моих ушей донёсся разозлённый голос надзирателя, который, наверное, уже спал, а мои дикие вопли разбудили его: