Он торопливо прохрипел, призывно махнув мне рукой:

— Скорее подь в избу.

— Секундочку, — выдохнул я и в два движения очистил налипшую на подошвы ботинок грязь. Только после этого я шмыгнул в полутёмную прихожую, в которой пахло какими-то травами.

Дед поспешно закрыл дверь, включил свет и сказал, указав пальцем на вешалку:

— Сымай плащ и повесь его вот сюды. Да не топчи мне тут. Скидывай свои ботинки да тапочки одевай.

— Правильно говорить «надевай», — поправил я его и был вознаграждён острым, недовольным взглядом собеседника. — Впрочем, такому уважаемому человеку, как вы, дозволено говорить как угодно.

— Хм… — хмыкнул старик и сложил рука на груди, скрытой вылинявшей домашней рубашкой.

Я же дёрнул уголками губ, разулся и напялил тапочки с толстой резиновой подошвой. Следом снял плащ и повесил его туда, куда указывал Фомич.

Дед одобрительно кивнул и провёл меня в небольшую кухоньку. Она могла похвастаться электрической плиткой, шкафчиками, полками с посудой и висящей на стене рамочкой с выцветшей фотографией. На ней красовалась миловидная девушка в шляпке, кацавейке и старомодной широкой юбке-колоколе. Кринолин, по-моему, именно так назывались подобные юбки.

Меж тем Фомич неожиданно выключил свет. И кухня сразу же погрузилась во мрак, но не в абсолютный. Темноту остался разгонять голубоватый свет, который исходил от экрана пузатого чёрно-белого телевизора. Он стоял на холодильнике, грохочущем, точно грузовик. И, к сожалению, на экране телевизора ничего невозможно было разобрать. Изображение постоянно прыгало и рябило. А из динамиков вылетали лишь хрипы.

Фомич подошёл к телеку, выключил его и пожаловался:

— В непогоду всегда так. Не хотит принимать сигнал — и всё тут, хоть тресни.

— Каков подлец, — усмехнулся я и уселся за дубовый стол.

Старик поставил на него зажжённую свечу, плюхнулся напротив меня на табурет и покосился на плотные цветастые шторки. Они продолжали оставаться задёрнутыми, поэтому скрывали свет свечи. И любой безумец, решивший среди дождливой ночи пройтись мимо дома Фомича, посчитает, что старик и его домочадцы уже давно спят.

Вдруг дед нахмурил брови и проворчал, прервав затянувшуюся паузу:

— Нет, так не пойдёт. Так разговоры не ведутся. Неловко как-то.

— Подтверждаю, — поддакнул я.

Фомич кивнул и оторвал от табурета свою задницу. Покопошился в шкафу и водрузил на стол бутыль с чем-то мутным. Рядом он поставил две жестяные чарки и деревянный поднос с порезанным мясным пирогом.

Я посмотрел на всё это и сокрушённо прошептал под нос:

— Сопьюсь, ей-богу, сопьюсь.