— Это для тех, кто перерос первый вкус, — шепнул демон. — Это концентрат. Один такой кусочек, и ты почувствуешь не просто вкус крови, а саму суть жизни, уходящей из тела. Ты сможешь слышать их мысли в момент последнего вздоха.

Алиса с жадностью приняла угощение, слизнув темную массу одним быстрым движением. На мгновение её тело выгнулось, а зрачки окончательно слились с радужкой, превратив глаза в две бездонные черные дыры. Она издала звук, который не был человеческим — это был низкий, довольный рык, от которого у Марины по спине пробежал ледяной озноб. Девочка вдруг обернулась к матери, и её улыбка стала шире, обнажая зубы, которые, казалось, стали острее.

— Теперь я слышу, как ты думаешь, мамочка, — прошептала Алиса, и её голос теперь вибрировал, создавая в воздухе едва заметную дрожь. — Ты думаешь о том, как бы убежать. Ты думаешь, что я всё ещё твоя маленькая девочка. Но внутри тебя сейчас так много страха... он пахнет как спелая вишня.

Марина попыталась закричать, но звук вышел сдавленным, почти животным хрипом. Она видела, как Алиса медленно поднимается на ноги, её движения стали пугающе синхронными и плавными, лишёнными всякой человеческой суетливости. Девочка больше не смотрела на неё с любовью или даже с ненавистью; она смотрела на неё как на изысканный деликатес, который принято открывать медленно, смакуя каждое мгновение ожидания.

Продавец мороженого, наблюдая за этой сценой, довольно прикрыл глаза, словно наслаждаясь высокой музыкой. Он мягко коснулся плеча Алисы, направляя её внимание прочь от матери.

— Не торопись, моя дорогая. Самое сладкое — оставить десерт на конец вечера, — он обвёл взглядом залитую кровью аллею, где вдали всё ещё слышались крики и звуки борьбы. — Посмотри, парк превратился в настоящий пир. Но нам пора идти. Твоё пробуждение требует пространства, а здесь становится слишком тесно от трупов.

Продавец сделал приглашающий жест рукой, и Алиса, ни разу не взглянув на Марину, последовала за ним. Её походка изменилась: она больше не бежала, как делают дети, а скользила по кровавому гравию с пугающей грацией, почти не касаясь земли. Марина осталась лежать у забора, парализованная ужасом и физическим истощением. Она видела, как белое платье дочери, теперь превратившееся в бордовое полотнище, развевается на легком ветру. В этом контрасте — маленькой фигурки в кружевах и бесчисленных трупах вокруг — было что-то настолько противоестественное, что разум Марины начал выстраивать защитный барьер, отказываясь воспринимать происходящее как реальность.