Это они, виконты и баронеты, CEO и CFO, седомохнатые феминистки, радужные секретари фракций и романтично всклокоченные председатели прогрессивных редсоветов резали глотки невинным французским детям и прижимали античных младенцев сами знаете к чему в полной уверенности, что всего лишь катаются на экзотическом роллер-костере, не отвечая ни за что.

Жиль де Рэ не был кровавым монстром. Тиберий тоже. Монстрами – пусть не всегда осознанными – были британские туристы и туристки из высшего сословия, особенно сборщикиloosh из «Розового Заката». Они вовсе не переживали заново убийства Синей Бороды и мерзости Тиберия, асовершали их сами впервые в истории. Вот почему Жиль де Рэ и Тиберий даже не запомнили этих минут.

Но англичане все помнят в своих manor houses и поместьях, которых теперь почти не покидают. Эти холеные снобы хорошо знают в глубине души (если к ним применимо это слово), какое зло сотворили – и чувствуют, что страшное возмездие ждет их за гробовой доской. А может, и при жизни («нетрудно догадаться, – пишет Голгофский, – что они уже готовят судебную защиту, основанную на том, что все модели родились до 1500 года»).

Нет сомнений, что с британской фемидой они договорятся. Но совесть обмануть сложно.

Эпштейн повторяет свой вывод несколько раз в разных формулировках, словно никак не может поверить в него сам: чудовищное моральное падение высшей британской элиты (и некоторых других гостей острова Св. Якова, успевших прокатиться на лифте мультиверса) заключалось не в том, что они подглядывали за прошлым. Оно заключалось в том, что адское «прошлое» было создано ими самими. Именно их преступления потрясенное человечество с ужасом обсуждает вот уже столько веков.

Мы отвечаем за все, что привела в движение наша воля (вернее, уточняет Голгофский, тот ее импульс, с которым мы имели неосторожность отождествиться). Таково определение кармы. Великосветские туристы переживали трансгрессии древности как дело собственных рук по той простой причине, что так оно и было. Они становились злодеями, оправдывающими себя тем, что смотрят фильм про кого-то другого… Но этот «другой» оказался просто эхом их собственного безумия, дошедшим до наших дней сквозь века…

Теперь Голгофский окончательно понимает, почему он так и не мог вспомнить ни одной совершенной Жилем де Рэ мерзости. Стоит ли объяснять, какое облегчение он испытывает.

Но это еще не все. Эпштейн вспоминает, что позаимствовал эннеаграмму у Гурджиева – и задается вопросом, где взял ее сам Гурджиев. Оказывается, этот геометрический узор впервые нарисовал ему князь Любоведский (или тот, кого Гурджиев вывел под этим именем в своих писаниях – вероятнее всего, Эспер Ухтомский). А сам князь, как показали изыскания, в свое время срисовал ее… из средневековой французской рукописи, автор которой, в свою очередь, обнаружил изображение нацарапанным на полу каминного зала в одном из заброшенных бретанских замков – «каким-то острым инструментом, словно бы острием меча».