Вселенная неспешно лечит свои раны.

Визиты туристов-ныряльщиков прекращаются. Главный лифт постепенно исчезает в небытии (ниже мы объясним, как именно).

За пару лет остров Св. Якова превращается в большой публичный дом для богачей, куда привозят малышек (часто в самом прямом смысле) для тех, кому не терпится сняться в компромате для спецслужб.

Понять, как и когда происходит дрифт по веткам мультиверса, невозможно: просыпаясь, Эпштейн каждый раз помнит чуть другое прошлое, но оно, с теперешней точки зрения, и есть его история. Истина доступна только в якорных точках «Бретань–1» и «Капри–1», а они теперь достижимы только из Реховота.

Остров становится тем, чем притворяется до сих пор, пишет Голгофский, и тут же исправляет сам себя: нет, островстановится тем, чем онвсегда был в той ветке реальности, куда Эпштейну пришлось переехать (мы с вами, увы, и есть ее жители). Скрытая эннеаграмма с магнитными катушками, полевые резонаторы, магнитофоны с записями ритуалов лоа – нельзя даже сказать, в какой последовательности и когда все это пропало: в нашей ветке реальности ничего подобного просто не было.

Но реликтовое эхо странным образом сохраняется на острове и поныне – мультивселенная не гонится за перфекционизмом. Подвалы и пристройки с идущими в никуда бессмысленными проводами, бетонные тупики, какие-то торчащие из стен разъемы, подсобки с кабелями под потолком, комнаты с нагромождениями контрольных мониторов… Наверняка это можно как-то объяснить. Но вряд ли кто-то спросит. А для посвященного в тайну остатки оборудования похожи на последние косточки скелета, растворившегося в кислоте. Остров по-прежнему окружает аура чего-то очень нехорошего, связанного с детьми. Но что именно это было, сказать трудно… Никаких фактов, одни запахи.

Реховотская лаборатория, однако, на месте – и цела. Дело в том, что она никогда не была для мультиверса серьезным раздражителем: единичные прыжки сознания с ее трамплина не отличимы для иммунной системы мироздания от шума. Выталкивать гнойную занозу повода не было – и израильская установка полностью сохраняет функционал. Мелкие нестыковки мультиверс игнорирует. Никто из людей их тоже не замечает. Эпштейн уже объяснил почему.

Вот так странно работает на самом деле реальность.

Но самое поразительное и страшное вовсе не в этом, постигает в капрейской обсерватории Эпштейн (Голгофский употребляет здесь свое любимое слово «инсайт»).

С точки зрения мультиверса, погружения визитеров в древность вовсе не были экзотическим sport’ом, как выражался лорд Эмброуз. Каждое из них увенчивалось тем самым зверством, которое туристы «ныряли наблюдать» – а на деле творили сами со всем неистовством больной психики, освобожденной от последних тормозов.