Я перевел взгляд на Юрку.

— Ты, вижу, живой. Что бабушка? Не лютовала?

Он мотнул головой и просиял.

— Не! Похвалила. Говорит, мы — герои. Классная у н… У тебя бабушка.

И ни слова о матери. Интересно, подействовало ли на нее мое внушение, и что теперь будет? Если алкашка резко бросит пить, то у нее может остановиться сердце. Белочка точно гарантирована.

— Да говори «у нас», че уж, — улыбнулся я.

— Ну что, идем? — предложил Илья. — Пока психическая бабка не набежала.

В школе первым делом мы подошли к расписанию и обнаружили, что вывесили постоянное. Сейчас у нас русский у Джусихи, как и планировалось вчера.

В класс мы вошли, как в чужой район возле ментовского участка: все делали вид, что нас нет, кто-то поглядывал с неприязнью, но большинство — с любопытством. Всем было интересно услышать о происшествии из первых уст. Интересно, что вообще болтают?

Я обернулся, отыскал взглядом Карася. Вот он на полднике может рассказать. Или Желткова. Ниженко вряд ли в курсе, она необщительная.

Хотя учительницы в классе не было, царил порядок. Никакого тебе сифа или плевания бумажками. Заговорщицки улыбнувшись, Гаечка обернулась и открыла тетрадь, где во вложенном листке было написано ровными печатными буквами: «Тетя Джусь, я вас боюсь. Под себя ночами ссусь, коли явитесь во сне, Фредди Крюгера страшней». Ниженко захихикала, прикрыв рот ладошкой. Илья, засмеялся в голос, передал стишок Димонам, те стали роготать. На них спикировал Барик, схватил тетрадь, рванул на себя.

Гаечка вскочила.

— Это мое, дебил!

Тетрадь хрустнула. Половина осталась у Чабанова, половина — у Барика. Кувыркнувшись в воздухе, записка упала прямо к ногам Джусихи, которая вошла в класс и сразу же устремилась разнимать учеников. Убедившись, что потасовка отменяется, она застыла в ряду между вторыми партами так, что едва не касалась Ильи.

— Что опять такое, девятый «Б»⁈ Это не класс, а экстремисты какие-то. Борецкий!

Барик вытянулся по стойке смирно. Гаечка уставилась на свою записку, которая лежал текстом кверху прямо под ногами Джусь, и враз стала пунцовой. Вырвала у Барика листы своей тетради и села на место. Мы все замерли, как тот листок у ног монструозной училки.

Не смотри туда. Тебе совсем неинтересно, что на этом листке. Сейчас прозвенит звонок, и ты уйдешь, а я схвачу записку. Однако делать западло для Джусихи было счастьем. Она наклонилась, подняла записку.

Воцарилась мертвенная тишина. Гаечка, оставшаяся за спиной Джусихи, схватилась за голову и вжалась в парту. Я смотрел на лицо русички — ноль эмоций, лишь чуть приподнялась правая бровь, а уголок рта опустился. Вот попадалово! Надо как-то отмазать Гаечку.