И замечательно, что она попалась, Илона Анатольевна — учитель с большой буквы, у нее действительно болит за нас душа.

Я вошел в учительскую вслед за ней и проговорил:

— Илона Анатольевна, здравствуйте. Мне нужна ваша помощь.

На ее лице обозначилось удивление вперемешку с обеспокоенностью.

— Что случилось, Павел?

Я не стал тянуть кота за хвост и выпалил:

— Вы судили конкурс рисунков, ну, «Осенние мотивы», да? — Учительница кивнула, поставила журнал одиннадцатого класса на место, взяла — девятого «В». — Я насчет работ моего брата, Бориса Мартынова, вы их видели?

Она качнула головой.

— Нет, не видела. Тамара Никитична говорила, что были еще работы, которые точно рисовал состоявшийся художник, потому на конкурс они не допущены.

— Она их даже не показала вам? — возмутился я.

— Нет, — ответила учительница спокойно.

— Но это рисовал он сам! При мне! Видели бы вы, как он расстроился. Что можно сделать, как думаете? Он же разочаруется в жизни! Утратит веру в справедливость.

Илона Анатольевна потерла пальцем между бровей, глянула на вошедшую химичку и сказала:

— Спасибо, Павел. Я подумаю.

Ну да, разговор исчерпан. Непедагогично говорить о таком с коллегой в присутствии ученика. Ничего! Костьми лягу, а вырву Борькину мечту из зубов химозы!

Вторым уроком была геометрия. Отвечать не было ни малейшего желания, члены бойцовского клуба в этот раз не вызвали огонь на себя, и наши тупари собирали урожай колов. Сперва Заславский не смог объяснить, как решил задачу, и Инночка поставила «двойку» за списывание, потом «кол» получила Желткова, не успевшая у нас списать, и Карась.

Заячковская еле вытянула на «трояк», Памфилов получил «четверку». Илья шепнул, когда Денчик решал у доски:

— Кабанов прям грудью встал за твоего Борю.

— И? — удивился я.

— Был послан…

— Мартынов! Каретников! — рявкнула математичка. — Что за переговоры?

Мы смолкли. Впереди Гаечка что-то продолжала писать. Зачеркивала, задумывалась и продолжала. Я ткнул ее в спину ручкой.

— Ты что делаешь?

Девушка отмахнулась зло, словно я ей настроение испортил, а не химичка.

Как уже повелось, на большой перемене мы отправились в столовую и наконец смогли нормально поговорить.

— Ну охренеть тварь, — прошипел Рамиль. — И слушать ничего не хочет, да? Так за Борис обидно!

От злости у него аж акцент прорезался.

— Ненавижу! — прошипела Гаечка.

— Давайте подумаем, что можно сделать, — предложил Илья. — Потому что нельзя это так оставлять.

— Никитич тупо никому его рисунки не показывала, — сказал я. — Решила в одну харю, что он так не может, и — в мусорку их.