Дани уронил лицо в её волосы, зарылся в них носом. Вдохнул запах. На ощупь он был – одни кости, горячий-горячий. Чонса положила щеку на его грудь и замерла, сжалась, сделалась моложе, глупее, когда в её горле еще могли комком становиться слезы радости.

– Я же говорил, – почти человеческим голосом,знакомым голосом сказал её Дани, – что всё будет хорошо.

– Будет.

Она подняла лицо. Данте ткнулся в него, словно разучился целоваться и показывать ласку, а потому приласкался по-кошачьи, лбом в лоб и тонким кончиком носа по её переносице.

– Но сначала тебе нужно отдохнуть и поесть. – Чонса огладила плечи Данте. Тот приглушенно и согласно мурлыкнул. – Потом… А потом нам нужно покончить со старой жизнью, верно? Попрощаться с ней.

Дани кивнул.

Они поцеловались наконец, не ради страсти и не из нежности, а из уважения к тому, что делили раньше и что потеряли.

И чтобы доказать себе, что они – люди, и имеют на это право.

Шумела слива, орало воронье. Нанна пела песни своим костям, цокала ими в ритме мелодии, а они целовались. Губы о губы, влажные языки, острые зубы Данте, которыми он разучился трогать её так нежно и щекотно, и до крови царапнул нежную кожу. Чонса вздрогнула и стянула объятье сильнее на его шее, вставая на цыпочки. Оторвалась, чтобы перевести дыхание, когда в груди стало тесно, а в животе – горячо. Данте уткнулся носом в её плечо и тихо, лающе засмеялся.

– Не думал, что увижу тебя снова.

– Не думала, что доживу до нашей встречи, – переформулировала девушка, делая шаг от него. Там, где было горячее тело малефика, стало прохладно и пусто. Чонса почувствовала, что её щеки горят.

Данте посмотрел на неё со странным выражением. Как в алом авантюрине, сотня золотых песчинок мерцали в его печальных глазах. Он поправил прядь её волос, заправил за ухо, но те были короткими и выбились на следующем же порыве ветра.

– А наш сын? Он с тобой?

Сын?

Чонса отшатнулась от него. Ей захотелось закрыть уши. Не говорить о сыне. Не вспоминать о нем!

Сын? У неё сын? Этот кричащий сверток из её сна – сын? Она так и не посмотрела в пеленки тогда. Его унесли, и она даже не знала, всё это время… Сколько уже лет прошло? Десять? Не меньше. В малефикоруме все спят в общей комнате, и все это неизбежно, но никогда раньше от связей колдунов не случались дети. Монахи полагали, что малефики бесплодны.

Потом Чонсе сказали, что ребенок умер спустя час. Он родился «нежизнеспособным», такое бывает даже у простых людей, что уж говорить о таком-то порождении…

А после твердили, что это всё был плохой сон, и ей надо просто продолжать жить и забыть о нем. Повторяй за мной, девочка – куда сон, туда и ночь. Куда ночь, туда и сон. Уходит на восток и рассеивается в солнечном ветре…