Но ей так и не показали его могилу. Не сказали, куда приносить цветы. И Чонса всегда думала, что её дитя живо. Об этом говорил её материнский инстинкт, такой сильный, что, сколько его не выводи из неё страшными видениями, знамениями конца или самим демоническим схождением – он будет тянуться и тянуться путеводной нитью туда, где сердце. Поэтому она так стремилась на свободу. Поэтому с такой надеждой заглядывала в лица брошенных сироток.

– Сын? – хрипло повторила Чонса. Данте кивнул всё с той же улыбкой.

– Сын. Или он с Феликсом?

– С Феликсом? – Мир качнулся. – Ты… Ты что же, его видел?

Данте снова кивнул, явно не понимая, что каждым своим словом и жестом забивает в тело Чонсы гвозди.

– Конечно. В малефикоруме рядом со Стреппе. У него твои волосы. Светлые и рыжеватые. Как пшеница на закате.

Мир пошатнулся снова, сильнее. Еще сильнее.

Феликс! Предатель!

Он мертв, Чонса. Куда сон, туда и ночь, Чонса. Страшный сон, забудь и живи, Чонса…

Зачем он так с ней? Волчишка, как же…

Радость старика.

– Чёртов… чёртов лицемер!

Он жив! Её дитя, её мальчик…

Чонса всего на миг прикрыла глаза, чтобы не ослепнуть от яркости обрушившихся на неё эмоций, и вдруг резко потемнело. Данте едва успел подхватить её лишившееся чувств тело.

Во всем был виноват Джолант.

Чертов Джолант Лорка. Проклятый Джолант Бастард Мэлруд. Долбаный калека Джо Колючка, Джо Одноножка!

Пустая камера. Одурманенные стражи. И он, дурак дураком, держащий в руках собачий ошейник, который Чонса носила вместо браслета. Ну что же это за украшение для девушки? А ведь он хотел тогда, в Йорфе, подарить ей браслет из янтарных бусин, даже купил его, да так и проносил в сумке, пока та не сгинула в водах Танной.

Ошейник… Как она назвала того лохматого пса? Орешек? Он смотрел издалека за тем, как девушка бросает щенку палку, он приносит, и Чонса чешет его за ушами и смеется. Тогда он хотел к ним присоединиться, но не стал. Столько упущенных возможностей и шансов на сближение! Но разве мог он? С малефикой… Да и что бросать собаке? Свой костыль? То-то Чонса бы посмеялась своим противным скрежещущим смехом.

Как же невыносимо болела нога. Вроде проходило время, боль должна была стать меньше, но она зрела вместе с этой черной дырой в груди, становилась больше и ощутимей с каждым часом… Злость – плохая пилюля от боли. Ярость ненадолго глушит тебя, и оставляет одного, совсем одного в пустой камере, с одурманенными стражами, с браслетом в руках, который еще хранит соль её кожи.

– Какого чёрта?

Дело было вот как: Чонса хотела навредить человеку. Черт с тем, что этим человеком был Гвидо, будь это даже незнакомец – она не имела права. Никто не имеет права убивать других, не в мире Джоланта Лорки. Именно для защиты невинных и слабых от малефеция, таких, как Джо, растили с желторотства. Остановить зло. Не дать ему перерасти во что-то более страшное и уродливое. Сделать больно, если надо! Удар в висок, удар по оголенной коже. Чонса заслужила это.