Горная ведьма, возможно, дала бы какие-то ответы, но то ли долгие путешествия, то ли какая-то болезнь сделали из болтливой южной сороки хмурую спутницу. Нанна помогала, меняя примочки на лбу у колдуна, худела, бледнела на глазах и много спала.

Это, поняла Чонса, отнимает её силы. А что – это, было непонятно. Она носила с собой слишком много Костей Мира, и, возможно, из-за них шорке было дурно. Чонсе бы точно не поздоровилось. В Сантацио она потеряла сознание от одного прикосновения проклятого костяного ножа к голой груди, и та до сих пор болела, будто обожженная. И, пусть южанка и уверяла их, что с ней чёрное безумие им не грозило, Чонса почти не спала. Не могла себя заставить долгими алыми ночами и находила покой, только прижавшись к Данте. Без него её терзали злые псы ненависти: к миру-разлучнику, к Гвидо, к Джоланту, причинившему ей боль, к Феликсу, сделавшему стократ больней своей ложью. Раньше она хотела обнять его и проститься, теперь – привязать к четырем лошадям его конечности и тянуть во все стороны света, и чтобы он говорил, не затыкаясь, оправдывался перед ней из-за того, что скрывал её ребенка. Узнать бы хоть его имя. Можно было у Данте, но тот не мог и своего имени вспомнить, не то что чужого. Даже на Чонсу смотрел, как незнакомец, но хотя бы не бросался.

Медленно они шли. Опаздывали. Если бы двигались из Сантацио, не пришлось бы объезжать скалистые склоны по бездорожью. В итоге потеряли четыре дня и выбрались на Апийскую дорогу в каких-то тридцати милях от бывшей столицы. Даже смешно, но что же тут поделаешь.

– И почему вы идете со мной? – на исходе третьего дня спросила Чонса у Аларика. Тот посмотрел на неё странно.

– А куда нам еще идти? Йоль говорит, что надо держаться вместе. – Шкряб-шкряб по ножу, искры летят. Аларик продолжил говорить, не поднимая лица, скрытого за пологом грязных огненно-рыжих волос: – Кроме того… ты дорога Данте.

Чонса хмыкнула и хотела уйти, но Аларик придержал её – шершавой и грубой ладонью поперек запястья. Он был крупным когда-то, сейчас отощал, был изувечен шрамами, и впервые в его глазах появилась искра разума, когда он посмотрел в её лицо с прищуром. Ей даже послышалась ирония в его негромком шелестящем голосе:

– Не волнуйся. Я присмотрю за вами.

Она выдернула руку. Прикосновения ей не нравились, они оголяли нервы, заставляли вслушиваться в чужую боль, а у Аларика её было слишком много.

– Есть такая пословица, – сказала она язвительно и холодно, – «у гончара не найдешь крепкой посуды». Лучше присмотри за собой. И не лезь к нам с Данте.