Теперь вот зато выжег глотку алкоголем. Он пил брагу, как воду в пустынных степях. Закрылся в кабинете Гвидо, где у него стоял премиленький набор пузатых склянок с настойками, и пил до спиртовой отрыжки. Пока в глазах не побелело, а желудок не запылал, и ему вначале захотелось плясать и смеяться, следом – рыдать, а потом просто лежать и смотреть в потолок, чем он и занимался, вскидывая бутылку так, что текло по лицу, в нос и за шиворот.

Боль в спине и ноге отступила, но ярость – нет. Почему она никак не пройдет?

– Джо?

О, нет. Не хватало только, чтобы Чонса видела его в таком состоянии… Но когда Джолант проговорил это про себя, вдруг оказалось, что стыда тоже нет, только злость. Он салютовал ей ополовиненной бутылкой черт знает какого пойла.

– З-х-ди!

Девушка зашла в комнату. Гвидо её приодел, и Чонса теперь была – ну просто принцесса с картины, со своими кружевными рукавами, воротничком под горло и подпоясанным узким платьем. Почему-то красота малефики вдруг тоже оказалась раздражающей.

Почему это никак не пройдет?

– Ты как? – тихо спросила Чонса.

Какое твоё собачье дело?

– Х-р-шо. Буишь?

– Буишь, – усмехнулась Чонса, взяла из его рук бутылку и сделала глоток. Одиноко было без пойла. Грустно. Джо приподнялся на локте и вытер лицо, почему-то соленое, сел. Замутило.

– Зн-шь, Гвидо гв-рит, что я… мы всё испр-вим. А ш… што, если мы такие же ж же жжж?

– Гвидо много говорит, да?

Малефика приподняла подол и села на пол рядом с Джо. Одна рука у неё по-прежнему была перевязана, висела поперек груди. Какая-то служанка, или, может даже развратная Руби с пони-чёлкой зачем-то прицепила на слегка припухшее запястье Чонсы красивый браслет с бирюзой. Он отвлекал Джоланта, взгляд всё соскальзывал с лица на эти камни размером с голубиное яйцо: у Колючки плыло перед глазами.

– Не знаю, Колючка. Мне кажется, нужно сильно постараться, чтобы сделать ситуацию еще хуже. – Она вдруг улыбнулась, толкнула его плечом и заглянула в лицо. У Джо аж дыхание перехватило. – Тебе, Джо, такое точно не по зубам.

Одну долгую минуту он боролся с тем, чтобы поцеловать её. Проиграл. Потянулся, икнул, потом вдруг глупо шлёпнул губами, а следом его вырвало.

Мир померк.

Приходить в себя не хотелось. Голова раскалывалась, ужасно мутило, а стыд был такой силы, что лицо Джо запылало, стоило ему едва приоткрыть глаза. Самое отвратное – он все помнил. А ведь говорили, и он сам не раз был свидетелем того, как, ужравшись, люди забывали свое имя, а наутро не помнили всей той дряни, что сотворили. Увы, Джо был не из их числа.