– Ты была еще ребенком, – не сдержавшись, произнесла Морана хриплым тихим голосом.

Амара печально улыбнулась, теребя край кофты.

– И он тоже, Морана. Мы все забыли, что он тоже был ребенком.

Морана проглотила ком, вставший в горле, и сжала пальцами майку.

– То, что он был жутко молчаливым мальчиком, только усиливало настороженность, с которой все к нему относились. Люди болтали о нем, и, я уверена, он знал об этом, но сам никогда не произносил ни слова. Ни одного. Я впервые услышала, как он говорит, только спустя годы после его появления в доме.

Тряхнув головой, будто пытаясь избавиться от воспоминаний, Амара продолжила:

– Мистер Марони взял со своих людей клятву хранить в тайне правду о Тристане – не по доброте душевной, если она ему вообще присуща, и не потому, что хотел защитить мальчика. О нет, а для того, чтобы человек, которым Тристан однажды станет, был перед ним в долгу.

Отвращение в голосе Амары передалось и Моране, и ее сердце сжалось. Ее поражала глубина жестокости их мира. Она прекрасно знала о происходящей здесь жестокости, и все равно это застало ее врасплох. В этом мире не было места невинности. Никакого. То, что маленький мальчик сделал, повинуясь инстинктам, стоило ему всего. Не потому, что кто-то хотел ему отомстить или убить. Нет. А потому, что кто-то попросту хотел его использовать. Его должны были любить и защищать. Что еще важнее, должны были простить. Но вместо этого его испытания только начались по воле людей, которые взяли его под крыло.

– Черт, – Морана, не зная, что еще сказать, шепотом произнесла единственное слово, которое идеально описывало ситуацию.

– Да. Но, будто этого было мало, его не подпускали к остальным детям в семье, поселили в отдельном крыле, – вспоминала Амара, и еще одна слеза скатилась по ее щеке, а сиплый голос задрожал. – В течение дня, когда остальные дети ходили в школу за пределами имения или играли, пока не наступало время тренировок, он сидел взаперти с частными наставниками. Лучшие люди Марони тренировали его, пытали, а он ни разу не проронил ни слова. Мама говорила, что порой слышала крики, когда заходила в то крыло. В какой-то момент все мы их слышали. Но никогда не слышали слов. А потом через какое-то время крики просто прекратились.

Морана закрыла глаза, а зародившиеся в ней ярость, желание убить всех этих людей, потребность убить их всех, уничтожить их так, как они уничтожили ребенка, были настолько сильными, что обернулись болью в сердце. Она вспомнила глубокие пятнистые шрамы, которые видела по всему его телу, следы от ожогов на спине. Сколько из них оставили эти люди? Сколько из них появилось, когда он был еще мальчишкой? Сколько из них едва не стоили ему жизни? Едва не довели до безумия?