– Варварушка, ты мне, может, лекарству своего целебного дашь? Того, на боярышнике. Для горлу, а? – сипло спросил опивень и для пущей убедительности покашлял, пока Степанида раскладывала по тарелкам ароматные блины. – В прошлый раз, когда застудил, очень помогло.
– Вы лучше на чаек малиновый налегайте, – предостерегающе ответила Варвара и прислонилась к теплому боку Кирилла. – А то, знаете, как говорят: яд от лекарства отличает только размер дозы.
– Не диво, что ты, друг наш, приболел, – подхватила Степанида. – Зима вчера разбушевалась. Давно такой не видывали.
– Да то холода разве? – тут же громко отозвался Анатолич, забыв о своем «недуге». – Вот раньше какие зимы были! До обморожений! Жуть. Но вы-то, Варварушка, не застали. – Опивень хлебнул чаю и, загадочно улыбнувшись, подмигнул. – Как приехали к нам, так морозы и прекратились.
Кирилл нежно погладил Варварину ладонь.
Оба они знали: зима не перестала быть зимой. Но вслед за снежной бурей неизбежно наступает весна. И пока они вдвоем – человек и дух – ждут ее, пока вопреки своей природе продолжают за нее бороться, даже самая лютая стужа теряет власть.
Иван Никитин. Тропический иней, или Биндас На севере Беларуси детей пугали существом, которое носило имя Биндас. Чтобы дети не заходили в баню без взрослых, им говорили, что в ней находится злой дух Биндас и обливает горячей водой непослушную ребятню.
Зима тысяча восемьсот пятнадцатого года выдалась в Залесье такой лютой, что, казалось, выстудила саму душу белорусской земли, добравшись до ее самых глубоких, сокровенных корней. За высокими, оправленными в тяжелые свинцовые переплеты окнами неделями завывала слепая метель. Она методично, день за днем, хоронила под снежными заносами наш английский пейзажный парк, сгибала до земли вековые сосны, ломала хрупкие ветви молодых лип в аллеях и намертво сковывала толстым синим льдом некогда резвое русло речушки Драй. Небо слилось с землей в единую серую мглу. Мир снаружи был мертв, обесцвечен и бесконечно жесток к любому проявлению жизни.
Но здесь, по эту сторону толстого, покрытого снаружи наледью стекла я, Ян, помощник главного садовника, собственными изрезанными руками хранил вечное и буквально осязаемое лето. Пан Огинский нашел меня на сморгонском тракте зимой тысяча восемьсот пятого года. Мне было двенадцать, на мне болтался рваный зипун, и я грелся у чужого костра на обочине. Графская карета остановилась рядом. Кучер уже потянулся за монетой, но тут я протянул к огню левую руку – рукав задрался, и ожог открылся весь, от запястья до локтя. Граф долго смотрел на мой шрам. Потом молча открыл дверцу. Может быть, в тот вечер он, сам потерявший родину и дважды начинавший жизнь заново, отчасти узнал себя в существе, которое лишилось всего и держалось на одном упрямстве.