— Бывает так, — сказал Гоги, собирая краски. — Иногда художник видит больше, чем модель.

Иван Сергеевич достал из ящика стола конверт, протянул его Гоги.

— Сто рублей, как договаривались. И ещё пятьдесят — за то, что мать узнает сына.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Завтра к ней поеду, покажу. Она будет счастлива.

Гоги спрятал деньги в карман. Полторы сотни рублей — больше, чем он зарабатывал за месяц в прежней жизни. Но цена была высокой — если узнают, что он рисовал «врага народа», самому недолго до ареста.

— Георгий, — тихо сказал Иван Сергеевич, — вы рискуете. Понимаете это?

— Понимаю.

— Тогда зачем?

Гоги подумал. Зачем? За деньги? Из жалости? Или потому, что в этом мире, где людей стирали из истории, кто-то должен сохранять память?

— Наверное, потому что забвение страшнее смерти, — сказал он наконец.

Иван Сергеевич кивнул, понимающе.

— Спасибо. Мишка бы одобрил.

Гоги укутал портрет в ткань, передал заказчику. На лестнице было темно и тихо. Он спустился, вышел на улицу. Ночная Москва встретила его холодным ветром.

Выйдя от Ивана Сергеевича, Гоги не торопился домой. Деньги в кармане согревали душу, а ночная Москва звала погулять. Он спустился с Поварской на Тверскую и пошёл не спеша, наслаждаясь тишиной.

Над головой висела молодая луна — тонкий серп, едва проглядывающий сквозь облака. Звёзды здесь, в центре города, почти не видны, но та Москва была другой — без неонового света, без сотен тысяч автомобильных фар. Небо казалось ближе, живее.

Редкие фонари создавали конусы жёлтого света на мостовой. Между ними — полоски тьмы, где можно было идти и думать, никого не боясь встретить. Изредка проезжал грузовик с включёнными фарами, высвечивая лица немногих прохожих.

У памятника Пушкину Гоги остановился. Поэт стоял в раздумье, слегка склонив голову. Лунный свет падал на бронзовое лицо, делая его одухотворённым, живым. Сколько людей прошло мимо этого памятника? Сколько читало его стихи украдкой, в те времена, когда классика была подозрительной?

— «Я помню чудное мгновенье…» — прошептал Гоги.

Кто-то шёл по аллее. Высокая фигура в тёмном пальто, неторопливая походка. Мужчина приблизился, остановился у памятника.

— Доброй ночи, — сказал он тихо.

— Доброй ночи.

Незнакомец был лет сорока пяти, с интеллигентным лицом и усталыми глазами. Посмотрел на памятник, потом на Гоги.

— Вы художник? — спросил он, заметив этюдник.

— Да.

— Понятно. — Мужчина помолчал. — А я врач. Работаю в больнице. Часто хожу пешком после смены — нужно проветрить голову.

Они постояли молча, каждый думая о своём. Луна скрылась за облако, стало темнее.