Гоги слушал и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Художественный совет, утверждение эскизов, запрет на частные заказы… Клетка, пусть и золотая.

— А творческая свобода?

Сомов удивлённо поднял брови.

— Какая свобода? Мы работаем на благо народа, выполняем государственный заказ. Свобода — это буржуазный предрассудок.

— Понятно.

— Тогда решайте. Место хорошее, зарплата стабильная. В наше время это дорогого стоит.

Гоги молчал, глядя в окно. Во дворе напротив мальчишки играли в футбол — радостно, беззаботно, не думая о планах и отчётах. А здесь его ждала пожизненная служба системе.

— Можно подумать до завтра?

— Конечно. Но не затягивайте — желающих много.

Гоги вышел на улицу с тяжёлым сердцем. Стабильность против свободы. Сытость против творчества. Вечная дилемма художника.

По дороге домой зашёл в кафе — небольшое, на Тверской, где можно было выпить кофе и подумать. За соседним столиком сидел мужчина с альбомом — рисовал портреты прохожих за гривенник.

— Тяжело торговать? — спросил Гоги.

— А как же. — Художник оторвался от работы. — То милиция гоняет, то заказчиков нет. Но зато никто не указывает, что рисовать.

— А в артель не хотите?

— Хотел. Даже пробовал. Три месяца продержался. — Мужчина покачал головой. — Не моё это. Лучше голодать, но свободно дышать.

Вечером Гоги сидел в своей комнате и смотрел на картины — сказочный город, битву с демоном. Это было его настоящее творчество, то, что шло от души. В артели такое рисовать не дали бы.

Постучали в дверь. Вошёл Пётр Семёнович.

— Ну как, съездил в артель?

— Съездил.

— И что? Берут?

— Берут. Но я отказался.

Пётр Семёнович присел на стул, достал папиросы.

— С ума сошёл? Такое место, а ты отказываешься. Почему?

— Не моё это, Пётр Семёныч. Там не художники работают, а… чиновники с кистями.

— Зато сытые чиновники. А ты как жить будешь?

— Как жил. Заказы беру, вывески рисую. Проживу.

— А если заказов не будет?

— Будут. Люди всегда нуждаются в красоте.

Пётр Семёнович покачал головой.

— Молодой ты ещё, идеалист. Но жизнь научит. Придёшь ещё в их артель, сам просить будешь.

Может быть, и придёт. Но пока Гоги чувствовал себя правым. Художник должен быть свободным, даже если эта свобода стоит денег. Голодный художник лучше сытого раба.

На подоконнике стояли деревянные фигурки — птичка и старик. Простые работы, но сделанные с душой. За них никто не заплатил, но они приносили радость.

А это дороже любой зарплаты. Ведь так?

Во второй половине дня Гоги сидел у окна с альбомом и углём. На улице моросил дождик, люди спешили под зонтами, а он думал о Нине. О том, как она смотрела на него утром, о её улыбке, о запахе простых духов.