— На противоположную сторону, где промзона.

Друг стряхнул пепел в пустоту.

— И сколько в месяц платишь?

— Тридцать пять.

— Сначала проценты, потом тело основного долга? — с горькой усмешкой уточнил он, и Егор кивнул.

— Слышь, там люди ходят. Я для кого банку из дома притащил?

Паша сделал последнюю затяжку и демонстративно потушил бычок о дно тары.

— Хороший у тебя район, может, тоже тут взять?

— А тебе зачем? — удивился Егор.

Друг навалился на перила и вздохнул.

— Да я думал Машке летом предложение сделать, — он цокнул языком. — Если до этого не разосремся из-за бытовухи и не разбежимся.

— Серьезное заявление, — подумав, ответил Егор.

— Ага, серьезнее не бывает.

Он тоже хотел в этом году сделать Алёне предложение. И сделал бы, если бы все не завертелось. Егор растер лицо ладонями, чувствуя, как замерзли ноги, и сказал:

— Бери до нового года. Говорят, потом ставка будет выше.

— Ну, да, — подтвердил Паша. — Может, еще пройдем как молодая семья.

— Молодая семья — это когда дети есть, — отмахнулся Егор. — А на съемной остаться не вариант?

Друг так на него посмотрел, что все вопросы отпали сами собой.

— Вариант, только я не хочу.

Егор облокотился на перила и закрыл глаза. Ветер гулял высоко и здесь, под защитой дома, почти не чувствовался. Только заходящее солнце тихонько согревало лицо, прорываясь через пористые облака.

— Снег пошел, — заметил Паша и достал вторую сигарету.

Егор открыл глаза и сразу же захотел их закрыть, но не смог.

Не потому, что снежинки разом угодили ему и в сердце, и в глаз. И не потому, что окно напротив озарилось разноцветным переливом забытых после нового года гирлянд. И даже не потому, что Паша в одно мгновение перестал существовать, растворившись во времени и пространстве.

А потому, что стоило Егору открыть глаза, как в поле зрения сразу попала Она — женщина в окне напротив, лишенная какой бы то ни было одежды. За мягкими изгибами тюли он различал лишь ее силуэт — гибкий и подвижный, с тонкой линией талии и кудрявыми волосами. Он не мог разобрать темными они были или светлыми, не мог точно определить возраст незнакомки.

Единственное, что Егор видел достаточно хорошо — это ее движения и лисьи ушки, в которые складывались примятые наушниками пряди. А наушники были огромными, с овальными лопухами и широкой перемычкой с диодной подсветкой. Она играла всеми цветами спектра, и мягкие красные и синие отблески падали на обнаженные плечи, которые двигались в такт одной лишь ей знакомой мелодии.

Егор больше не чувствовал холода. Снег, что собирался в волосах и таял, холодными каплями стекая под ворот толстовки, не беспокоил его. Как и ладони, которые, казалось, навсегда примерзли к железным перилам.