— Блядь, — бормочу я. — Это не должно превращаться в сеанс групповой терапии.

— Знаешь что, бро? Даже не парься. Приводи ее сегодня, и через пять минут мы тебе скажем, любовь это или нет. — Опп скалится во весь рот.

— Категорически нет. Чтобы вы, придурки, сегодня вели себя прилично. — Я указываю пальцем на Кэла, Оппа и Диксона, которые начинают дружно ржать.

Опп невинно поднимает руки.

— Обижаешь, Кинг. За кого ты нас принимаешь? — Его ухмылка красноречиво говорит о том, что мне крышка.

К тому времени, как добираюсь до Вайолетт, я все еще раздумываю, стоит ли вести ее к парням. Когда они выпьют, то превращаются в стадо невменяемых приматов, и меньше всего мне нужно, чтобы они поставили ее в неловкое положение или напугали.

Я знаю, что Холли уже у Мэй и Джека на ночь, и хотя начинаю привыкать к нашему с ней ритуалу с Суперпитомцами, одна мысль о том, что Вайолетт будет полностью в моем распоряжении, заставляет возбудиться прямо у нее на чертовом крыльце, пока стучу в дверь.

Я жду ответа, теряя терпение. Снова стучу, снова жду. После пяти минут на крыльце мне становится не по себе. Машина здесь, значит, она дома. Дергаю за ручку — не заперто, и теперь я на шутку встревожен. В прихожей все вроде бы в порядке. В кухне и столовой справа свет не горит, но в гостиной слева уютно светит лампа. Я сбрасываю ботинки.

— Ви? — зову я. Тишина. рохожу в гостиную, думая, что она может быть в душе...

Зрелище, которое застает меня посреди этой мысли, разливает по всему телу щемящее тепло. Вайолетт свернулась калачиком на диване, все еще в темно-синем медицинском костюме, ее густые волосы собраны в высокий небрежный пучок. Она закутана во флисовый плед и спит без задних ног. Видимо, за эту неделю она совсем вымоталась. У нее были смены одна за другой, а в ожоговом отделении прибавилось работы после того страшного пожара на ферме у четвертого шоссе в начале недели. Я знаю, что ей пришлось несладко, особенно потому, что один из ее пациентов — ребенок, не намного старше Холли. Пару вечеров назад она даже плакала из-за него.

Внезапно мне меньше всего на свете хочется тащить эту изнуренную, невероятную женщину, мать и медсестру куда-то в город.



Прикосновение мозолистого большого пальца к моей скуле вырывает меня из самого глубокого сна за всю неделю. В нем все еще клубились видения о шестилетнем Тимоти Фелдмане — он был весь в ожогах третьей степени и звал маму. Маму, которая могла и не выжить.

Я резко открываю глаза и вижу Роуэна. Он сидит на полу, опершись локтем о диван рядом со мной, и наблюдает, как я сплю. Почувствовав озноб, понимаю, что он включил газовый камин. Я оставила окна открытыми, и в комнате похолодало.